Победителей не судят

– Я уже в порядке, – отмахнулся Касьянин.

– Ну, тогда дай тебе бог здоровья! – алкаш подмигнул. – А остальное, как говорится, купим.

Ухалов шел чуть впереди, пружинисто шел, сунув руки в карманы просторных штанов, на нем развевался свободный, без подкладки пиджак, на ногах болтались шлепанцы, в которых он, похоже, ходил и по квартире.

– Не понимаю! – он так резко обернулся к Касьянину, что тот даже отшатнулся от неожиданности. От Ухалова пахнуло жарким сильным телом и легким, почти неуловимым запахом водки. – Не понимаю! – повторил он.

– Кого?

– Да этих вот слабаков!

– Каких? – покорно спросил Касьянин – он уже привык к тому, что ему оставалось только уточнять, переспрашивать, удивляться. Ухалов, кажется, сознательно так выстраивал свои слова, что Касьянин просто вынужден был задавать такие вот бестолковые вопросы – кто, когда, где, зачем, почему…

– При большевиках они, видите ли, не могли писать искренне и сильно, потому что цензура, мать ее за ногу, подавляла их вольнодумные устремления. А писать плохо, угодливо они не желали. Их цели были высоки, чисты, возвышенны!

– Бывает, – кивнул Касьянин.

– А теперь, когда большевиков и след простыл, когда разогнали цензуру, когда никто не мешает писать смело, дерзко и сильно, они опять недовольны! Им опять плохо!

– Надо же, – пробормотал Касьянин, не решившись даже поинтересоваться, кого с таким гневом клеймит его вечерний попутчик.

– Теперь им еще хуже! Потому, видите ли, что литература сделалась коммерческой, издатели хотят во что бы то ни стало продать книги и вернуть затраченные деньги! А их устремления опять никому не нужны!

– Кошмар какой-то, – сочувственно произнес Касьянин.

– Я спрашиваю – а вы представляете себе общественное устройство, когда ваш чистый слог, ваши возвышенные мысли, когда ваши дерзкие и чистые призывы будут услышаны и востребованы?! Спрашиваю я у них!

– А они?

– Обижаются!

– Пусть пишут детективы, – Касьянин пожал плечами. – Детективы вполне допускают и возвышенные мысли, и нравственную чистоту. Опять же есть уверенность, что их услышат… А издатели примут их творения с восторгом… А?

– Детективы их унижают. Это плохая литература. Подлая, можно сказать. Они преданы литературе серьезной. Той, которая говорит о вечном. Понял?! О вечном надо писать.

– Да, тут не возразишь, – Касьянин потрепал за уши подбежавшего Яшку и подтолкнул его – беги, дескать, бегай, пока можно. – Я вот подумал…

– Я каждый день с ними ругаюсь!

– Так вот я подумал, – настойчиво повторил Касьянин, и Ухалов понял, что надо хоть на минуту замолчать. – Столько было у нас совсем недавно корифеев очень серьезной литературы, прижизненных классиков, лауреатов всех возможных и невозможных премий… Они писали действительно о вечном – о председателях колхозов, о парторгах, о людях, до конца преданных идеям возвышенным и бескорыстным… Они владели умами миллионов, их изучали в школах, а литературные газеты и журналы посвящали им не то что статьи, им посвящали целые номера… Портреты, плакаты, открытки, школьные сочинения, полотна художников, фильмы и спектакли…

– Ну? – не вытерпел Ухалов. – Ну? Ну?!

– Где все это? – негромко спросил Касьянин. – Где эти творцы вечного, созидатели нетленного, властители умов? Где их великие произведения?

– Ха! – воскликнул Ухалов азартно.

– Заметь, я говорю не о прошлом веке, я говорю о прошлом десятилетии…

– Ха!

– Так вот, отвечаю на собственный вопрос – как выяснилось при ближайшем рассмотрении, это была макулатура. А детективы выжили, окрепли и сейчас несут тяжкий груз большой литературы.

– Какой еще тяжкий груз?

– Решают вопросы философские, нравственные, социальные, политические, демографические… Худо-бедно, но решают, тянут воз. В меру сил и разумения авторов. Это и скажи своей шелупони, которая, как корова из анекдота, никак не отелится. Пора телиться. Но не смогут!

– Почему?

– По той простой причине, что внутри у них ничего не завелось. Они не беременны. В брюхе у них пустота, Миша. В голове тоже. Яшка! Яшка! – крикнул Касьянин, осознав вдруг, что уже наступила темнота и над лесом, за который недавно опустилось солнце, осталось лишь еле заметное розоватое зарево. Друзья и не заметили, как миновали все три недостроенных дома и теперь перед ними была лишь темная опушка леса.

– А где же мой охламон? – озадаченно спросил Ухалов. – Что-то я его не вижу… Фокс! – крикнул он тонким сипловатым голосом. – Фокс!

В свое время Ухалов, не долго думая, дал собаке кличку по ее же породе – поскольку это был фокстерьер, значит, и кличка у него должна быть Фокс. Он и Касьянину предлагал переименовать собаку в Кокера, но не позволил Степан, который уже сроднился с Яшкой.

– Он, кажется, к тому дому побежал, – Касьянин указал на ближайшую бетонную громаду. – Как бы дети его не приманили.

– Пойду вызволять, – и Ухалов решительно шагнул в темноту. – А ты обойди дом с той стороны!

Касьянин остался один.

Собачников вокруг уже не было, похоже, Касьянин с Ухаловым слишком заболтался и как-то незаметно выпустил из-под контроля минут тридцать-сорок. Это время промчалось совершенно неуловимо. Где-то на седьмом-восьмом этаже дома возник неясный свет, красновато-желтые блики пробежали по стенам – видимо, обитатели этого жутковатого сооружения разожгли костер, как это делали в пещерах их далекие предки. Отсюда, снизу, было видно, как мелькали по стенам искаженные тени, изредка доносились невнятные звуки, может быть, даже смех, там шла жизнь таинственная и недоступная для людей обеспеченных, устроенных и сытых. Потом возник такой же слабый и неверный свет на третьем этаже – там тоже собиралось у костра какое-то племя, там тоже теплилась жизнь.

Касьянин оглянулся, позвал Яшку. В темноте раздался шорох, частое дыхание, и прямо под ноги Касьянину выкатился радостно-рыжий клубок. Наступила ночь, и Яшка далеко не отбегал, он был тут же, в траве. Нащупав его у ноги, Касьянин надел на собаку ошейник, застегнул пряжку, оглянулся.

Ухалова нигде не было. Видимо, он завернул за дом, потому что даже в поздних сумерках можно было рассмотреть его светлый пиджак, он выделялся бы неясным светлым пятном.

– Миша! – позвал Касьянин. – У-ха-лов!

Ответа не было.

И тогда, повернувшись, Касьянин медленно побрел к своему дому, который к тому времени уже сверкал разноцветными окнами. Яшка устало семенил рядом и уже не тянул поводок, не стремился унестись в темноту, чтобы уткнуться мордой в пожухлую траву и вынюхивать, вынюхивать запахи острые и соблазнительные, запахи, которые пробуждали в Яшке охотника, добытчика.

В этот момент все и началось.

Касьянин уже видел освещенную дорогу, уже высматривал место, где удобнее пересечь ее, чтобы оказаться поближе к дому, как вдруг услышал сзади тяжелое учащенное дыхание. Обернувшись, он сразу, боковым зрением, заметил несущийся на него сгусток темноты. Это была какая-то большая собака, явно больше Яшки в несколько раз. Причем бежала она молча, без обычных заигрывающих повизгиваний. Касьянин подтянул Яшку к себе поближе, сделав поводок совсем коротким.

Собака, которая приближалась из темноты, явно была спущена хозяином сознательно. Касьянину было ясно и то, что бежит она прямиком на Яшку. Все это пронеслось у него в голове без мыслей, мгновенно. Все дальнейшее произошло быстро, даже как-то одновременно – Яшкин визг, злобный хрип собаки, впившейся ему в шею, и в тот же миг нога Касьянина как бы сама собой устремилась вперед. Похоже, он попал собаке под дых. Она жалобно взвизгнула, отпрянула в сторону и тут же снова бросилась на Яшку, решив, видимо, что отпор получила от него. И опять Касьянин уже обдуманно, прицельно выбросил ногу вперед.

И опять удачно.

Собака, видимо, получила чувствительный удар, потому что, отпрыгнув в сторону с жалобным визгом, больше не делала попыток напасть.

Но неожиданно возникла новая опасность. Не было ни криков, ни угроз, но опасность Касьянин ощутил сразу. Так бывает, что-то срабатывает в человеке, что-то позволяет ему почувствовать угрозу до того, как он осознает ее, обдумает, примет решение.

Из темноты не торопясь, размеренно приближался человек. Он был в темном, поэтому, как и собака, казался сгустком темноты. Касьянин хотел было продолжить свой путь к освещенной трассе, но тогда ему пришлось бы повернуться к человеку спиной. Он понимал, что делать этого нельзя, будет еще хуже.

– Ты что же, сучий потрох, с собакой делаешь? – прозвучал в темноте голос негромкий, без злобы, без напора, но именно спокойствие незнакомца заставило Касьянина в полной мере ощутить опасность. Он уже знал этот тон, эту уверенность в бесконечной своей правоте и готовность поступать как только заблагорассудится. И выражение «сучий потрох» он тоже знал.

– Так она вроде сама напала, – проговорил Касьянин, с отвращением сознавая, что голос его сделался каким-то заискивающим. – Моя-то собака немного поменьше…

– Да? Поменьше, говоришь? – в голосе незнакомца прозвучал даже вопрос, будто он и сам засомневался в своей правоте. Но то, что это не так, Касьянин ощутил в следующий же миг – мощный и невидимый в темноте удар в лицо свалил его наземь.

И тут же он услышал отчаянный визг Яшки.

– Ты что, ошалел? – проговорил Касьянин, явно не ожидавший столь скорой и суровой расправы.

– Я из тебя бифштекс сделаю, понял? Бифштекс с кровью, пидор ты позорный, – голос был все так же негромок, вроде даже какая-то рассудительность звучала в нем.

И тут же Касьянин не столько почувствовал, сколько понял – удар ногой в лицо. Были еще удары, но их он уже не чувствовал.

В сознание Касьянин пришел от настойчивого Яшкиного повизгивания. Пес лизал ему лицо, тихонько дергал за поводок, на какое-то время затихал, потом снова принимался за свое, надеясь привести хозяина в чувство. Касьянин открыл глаза и тут же почувствовал тяжесть век – они были непривычно тяжелыми, какими-то громоздкими, и все лицо его налилось тяжестью.

– Ни фига себе, – пробормотал он, не двигаясь. И через некоторое время повторил: – Ни фига себе…

Над головой простиралось летнее звездное небо, в окнах пустого дома полыхали отблески костров, справа, со стороны шоссе, время от времени доносился шум проносящихся машин. Судя по тому, как редко проезжали машины, Касьянин понял, что уже поздно, далеко за полночь. «Сколько же я здесь пролежал?» – подумал он. Часа два, это уж точно. Он попытался припомнить события, которые произошли с ним в этот вечер. Ухалов… Что-то он плел о литературе… Потом костры в доме, Ухалов ушел, потом…

И только тогда Касьянин вспомнил несущийся на Яшку сгусток темноты, медленно наплывающий на него человеческий контур… Как же он обозвал меня… Да, сучий потрох… Зэковское ругательство, понял Касьянин, хорошо знакомый и с жаргоном, и с манерами людей, отсидевших какое-то время за проволокой. И еще он что-то сказал… Да, бифштекс с кровью… Это уже явно литературное… Но «сучий потрох», «пидор позорный» – зэковское.

Касьянин перевернулся со спины на живот, с трудом поднялся на четвереньки, потом сел. Лицо от напряжения налилось кровью. Он осторожно коснулся щек, подбородка, лба. Все было покрыто тяжелыми, непривычными буграми. Боли не было, но бугры были такого размера, что он не ощущал линии лба, не мог прощупать скул. И глаза… Сначала ужаснулся – он ничего не видел. Касьянин повернул голову в одну сторону, в другую, вокруг была темнота. Справа было шоссе, он догадался об этом по шуму проезжающих машин, но самих машин, шоссе, огней над дорогой не видел.

Подняв руку к глазам, он осторожно ощупал их. Глаз не нашел, были лишь податливые мягкие бугры. Когда Касьянину удалось пальцами раздвинуть припухлости, он с облегчением увидел освещенное шоссе и высотные дома. Значит, глаза уцелели.

Поднявшись с четверенек, Касьянин шагнул было к домам, но почувствовал, что Яшка за ним не идет – поводок натянулся, однако Яшка с места не двигался. Он лишь заскулил негромко, словно просил прощения за свою неподвижность. Касьянин наклонился и в темноте ощупал собаку. Когда он коснулся ушей, пальцы его наткнулись на липкую жидкость, а стоило ему дотронуться до лапы, Яшка взвизгнул от боли.

– Похоже, нам обоим досталось… Надо же… – пробормотал Касьянин.

Взяв Яшку на руки, стараясь не прижимать поврежденную лапу, Касьянин попытался раскрыть глаза – сквозь узкую щелочку он увидел свет над дорогой. Осторожно ступая, чтобы не наткнуться в темноте на обрезок трубы, обломок плиты, на кучу битых кирпичей, двинулся к домам.

– Представляю свою физиономию, – пробормотал он. – Теперь меня только по собаке можно узнать…

И действительно, едва открыв дверь, Марина в ужасе отшатнулась от изуродованного, оплывшего лица Касьянина, и взгляд ее, скользнув вниз, остановился на собаке.

– Яшка, – пробормотала она растерянно. – Что с тобой?!

Мужа она не узнала.

Марина уложила Касьянина на диване в большой комнате, вызвала «Скорую помощь», сходила к соседям за йодом. Все это она проделала быстро, решительно, немногословно, но мелькала, все-таки мелькала время от времени на ее губах усмешечка – дескать, надо же, как мужика угораздило.

– Ты что, поддал там? – спросила она наконец, остановившись у дивана.

– Нет.

– Один был?

– С Ухаловым.

– И не поддали?

– Нет.

– А он? Выжил?

– Не знаю… Позвони.

Марина постояла некоторое время, словно прикидывая, нет ли в просьбе мужа провокации, не уронит ли она себя этим звонком. Но к телефону подошла и медленно, все еще колеблясь, набрала номер.

– Ухалов? – требовательно спросила она.

– Ну? Ухалов.

– Жив?

– Кто говорит?

– Касьянина. Мариной меня зовут.

– А, Мариночка! – обрадовался Ухалов. – Прости, не узнал твоего божественного голоса!

– Это сколько же божественных голосов тебе звонят, если мой не узнал?

– Позванивают иногда, позванивают, – рассмеялся Ухалов. – А что Илья? Он уже вернулся?

– Будет жить.

– Не понял?

– Докладываю… Илья пришел домой пять минут назад. Ты вот мой голос не узнал, а я его самого не узнала. Только по Яшке и догадалась, что это Касьянин. Морда – сплошной синяк, глаза не смотрят, язык не ворочается. Весь в кровище.

– Подожди, подожди, – зачастил Ухалов. – Ему что – по физиономии врезали?

– Миша, ему так врезали, как еще никогда не врезали. Я вызвала «Скорую помощь» – вдруг, думаю, у него и череп проломлен, вдруг челюсти перебиты… Ногами его били. Кулаками такое с человеком сделать невозможно.

– Иду, – коротко ответил Ухалов и положил трубку.

Он вошел через пять минут настороженно, даже недоверчиво – уж не разыгрывают ли его, уж не затеяли ли соседи посмеяться над ним на ночь глядя. Но когда он увидел изуродованного друга, замер и побледнел. За прошедшее время касьянинское лицо еще больше налилось, появились синюшные пятна, глаза заплыли настолько, что даже щелочек не было видно.

Ни стонов, ни слов Касьянин не произносил, он был в шоке и пытался лишь понять происшедшее. Недовольства, обиды, гнева – ничего этого не было и в помине. Похоже, чисто физическое насилие подавило его дух, и ко всему случившемуся он относился, как, к примеру, если бы упал в лужу, подвернул ногу, неожиданно оказался под проливным дождем.

– Илья, – проговорил, наконец, Ухалов без обычного своего напора. – Ты как? Живой?

– Местами, – заплывшая маска, в которую превратилось лицо Касьянина, чуть дрогнула – изобразить улыбку он так и не смог.

– Кто тебя, Илья?

– Не знаю, – слова у Касьянина получились какими-то смазанными, звуки, которые он произносил, тоже казались измятыми, изломанными, искореженными. – Не видел.