Мечта
– Ты рядом, – вдруг сказала мама мягче. – Просто по-другому.
Марго не ответила. Она смотрела в темное стекло окна и пыталась представить бабушкину комнату: плед на кресле, старый сервант, запах лекарств и чая. Запах дома.
– Я позвоню ей завтра, – сказала Марго.
– Она будет рада, – ответила мама. – Отдыхай.
Слово «отдыхай» прозвучало нелепо.
Когда звонок закончился, Марго еще долго держала телефон в руке, будто он мог согреть. Потом медленно опустилась на кровать и легла, не раздеваясь. Потолок был белым, чужим, без трещинок, которые она знала дома наизусть.
«Я не могу вернуться», – думала она. «И я не могу остаться».
Это было самое страшное чувство – быть между. Между городами, между ролями, между любовью и выбором.
Слезы пришли не сразу. Сначала было онемение, потом тяжесть в груди, а потом – тихие, сдержанные слезы, которые не рвутся наружу, а просто текут, потому что иначе нельзя.
Марго перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Запах был стиранным, нейтральным. Не тем. Не бабушкиным.
«Дом, где пахнет бабушкой», – вдруг подумала она. И это воспоминание ударило сильнее любого слова.
Ночь тянулась долго. Сон приходил обрывками, как будто боялся задержаться. Марго вставала, пила воду, снова ложилась. За окном город не спал, и это раздражало – ей хотелось тишины, настоящей, деревенской, где ночь – это ночь, а не продолжение дня.
Около трех она села за стол и открыла ноутбук. Не тексты, не заметки – новый документ.
Она долго смотрела на пустой экран. Слова не приходили. Потому что это не был текст «для кого-то». Это было письмо. Настоящее. Такое, которое не редактируют и не улучшают.
Марго поставила пальцы на клавиатуру.
И написала:
«Бабуль…»
Всего одно слово – и внутри что-то отпустило.
«Бабуль, прости, что я сейчас не рядом. Я знаю, как это выглядит. Я знаю, как тебе может быть страшно. Мне тоже страшно. Очень.»
Она остановилась, стерла последнюю фразу и написала снова – честнее.
«Мне страшно без тебя».
Слова пошли медленно, но уверенно, как если бы они давно ждали.
«Я здесь, потому что ты всегда говорила: не живи вполсилы. Я держусь за это, как за поручень в метро. Иногда кажется, что, если отпущу – упаду.»
Она вспомнила бабушкины руки – теплые, сухие, всегда чуть дрожащие. Вспомнила, как та поправляла ей воротник перед выходом, как смотрела вслед, будто запоминала силуэт.
«Ты научила меня не бояться быть собой. Даже когда страшно. Даже когда больно. Если я сейчас держусь – это потому, что ты внутри меня.»
Марго не заметила, как слезы снова потекли. Они падали на клавиатуру, но она не вытирала их.
«Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, правильно ли я делаю. Но я обещаю тебе одно: я буду жить так, чтобы ты могла мной гордиться. Даже если тебя не будет рядом.»
Она резко остановилась. Эта фраза была слишком тяжелой. Она перечитала ее – и оставила. Потому что правда не должна быть удобной.
«Пожалуйста, держись. А если вдруг тебе будет страшно – вспомни, что твоя Марго идет вперед. И идет благодаря тебе.»
Она долго сидела, глядя на экран. Потом нажала «сохранить». Не «отправить». Это письмо должно было сначала просто быть.
Марго закрыла ноутбук и снова подошла к окну. Город все еще шумел. Но теперь этот шум не казался враждебным. Он был фоном для ее мысли, ее боли, ее любви.
Она прижала ладонь к груди.
– Я здесь, бабуль, – сказала она тихо. – Просто не рядом.
И в этой фразе – без точки, без уверенности – она наконец смогла вдохнуть.
Глава 8 «Крылья внутри»
Марго проснулась не от звука, а от ощущения, будто кто-то тихо коснулся изнутри.
Так бывает, когда сон еще держит за плечи, но мысль уже вышла вперед и тянет за собой. Она лежала с открытыми глазами, не двигаясь, и смотрела в сероватый потолок гостиничного номера. Утро в столице всегда начиналось одинаково: гул машин, приглушенные сигналы, шаги в коридоре. Мир снова был слишком большим, слишком живым, и в этом было что-то обнадеживающее и пугающее одновременно.
Первой мыслью была бабушка.
Эта мысль не приходила – она всегда была рядом, как дыхание. Марго потянулась к телефону еще до того, как окончательно проснулась, и только потом поняла, что делает это не из привычки, а из надежды.
Экран загорелся.
Сообщение было одно. Короткое. Без времени – как будто оно существовало всегда.
«Ты родилась летать».
Марго перечитала его раз. Потом еще. И еще. Слова не менялись, но каждый раз открывались по-новому, словно внутри них было больше, чем буквы.
«Ты родилась…». Не «ты должна», не «будь осторожна», не «возвращайся». «…летать».
Марго закрыла глаза. В груди что-то дрогнуло, будто долго сжатая пружина наконец отпустила. Это было не счастье – слишком громкое для такого момента. Это было разрешение. Тихое, глубокое, окончательное.
Она вспомнила бабушкино лицо, ее взгляд – внимательный, проникающий сквозь слова. Бабушка всегда говорила просто. Но в этой простоте была сила, которой не было у длинных речей.
– Спасибо… – прошептала Марго в пустоту комнаты, и голос прозвучал неожиданно твердо.
Она села, свесив ноги с кровати, и вдруг почувствовала: страх никуда не делся. Он был здесь. Но теперь он не давил. Он шел рядом, как спутник, а не как тень.
Марго встала, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Лицо было все тем же – чуть усталым, чуть напряженным. Но в глазах появилось что-то новое. Не уверенность – она приходит позже. Скорее готовность.
«Если я родилась летать», – подумала она, – «то падать – тоже часть этого».
В здании снова было многолюдно, но сегодня Марго ощущала себя иначе. Она не искала стены, чтобы прислониться, не считала шаги до выхода. Она шла медленно, но прямо.
Люди вокруг переговаривались, кто-то нервно шутил, кто-то молчал, уставившись в телефон. Она узнала несколько лиц – тех, с кем вчера говорила в коридоре. Лена махнула ей рукой, и Марго кивнула в ответ, почти автоматически. Это простое узнавание вдруг показалось важным: я здесь не одна.
Второй тур был другим. Не про впечатление, не про эффект. Про работу. Про умение слышать и быть услышанной. Им дали задание – короткое, жесткое по времени. Нужно было создать текст здесь и сейчас, без долгих размышлений, без привычных укрытий.
Марго смотрела на чистый лист и впервые не чувствовала паники. Было напряжение, да. Но внутри стояла та самая фраза, как тихий якорь:
«Ты родилась летать».
Она начала писать не сразу. Сначала просто дышала. Вспоминала – метро, бабушкину кухню, коридор с одинаковыми дверями, голос жюри, чужие истории. Все это было частью одного пути, и текст сам начал складываться, не как выступление, а как разговор.
Она писала о человеке, который всю жизнь носил чужую одежду – ожидания, роли, страхи. И однажды понял, что можно идти налегке. Даже если холодно. Даже если непривычно.
Когда время вышло, Марго отложила ручку и почувствовала странное спокойствие. Она не перечитывала написанное и не исправляла. Она знала: если начнет сомневаться сейчас, снова потеряет главное.
Ожидание тянулось медленно. Людей вызывали по одному, называли имена, делали пометки. Кто-то выходил с улыбкой, кто-то – с опущенными плечами. Марго сидела, сцепив пальцы, и ловила себя на том, что впервые думает не о результате, а о том, что уже произошло.
«Я дошла», – сказала она себе. – «Как бы ни было дальше, я дошла».
Когда назвали ее имя, она поднялась без рывка. Просто встала и пошла.
– Вы проходите во второй этап, – сказал человек за столом, не поднимая глаз, будто это было самым обычным делом.
Марго кивнула. Не сразу поняла, что слова относятся к ней. Только когда услышала продолжение – сухое, деловое – до нее дошло.
Она вышла в коридор, и ноги вдруг стали легкими. Не ватными – легкими. Как будто внутри действительно появились крылья, но не те, о которых говорят в книгах, а маленькие, невидимые, спрятанные под кожей.
Лена подскочила первой.
– Ну? – спросила она, и в этом вопросе было столько надежды, будто Марго отвечала не только за себя.
– Прошла, – сказала Марго.
И это слово – прошла – вдруг перестало быть просто результатом. Оно стало подтверждением: можно идти дальше. Можно не сворачивать.
Марго достала телефон. Новых сообщений не было. Но это уже не пугало. Она знала: бабушка сказала главное. Остальное – путь.
Она вышла на улицу. День был пасмурный, и это почему-то радовало. Серое небо не обещало ничего лишнего. Просто было.
Марго глубоко вдохнула.
И пошла вперед – не торопясь, не оглядываясь, не зная точно, куда приведет дорога. Но зная, что внутри нее есть крылья.
Глава 9 «Наедине с собой»
Марго долго лежала, глядя в потолок, пока мысли наконец не стали медленными. Казалось, если сейчас кто-то заговорит с ней – вслух, по-настоящему, – она не испугается. Раньше боялась: звонков, вопросов, голосов. Сейчас – нет.
Телефон лежал рядом, экраном вниз. Она не смотрела на него специально, будто давала себе время понять: она хочет позвонить не потому, что надо, а потому, что может.
Марго перевернула телефон.
Имя было там же. Бабушка.
Палец завис на секунду. Не от страха – от уважения к моменту. Такие разговоры нельзя делать впопыхах.
– Алло… – сказала она тихо, когда услышала знакомое щелчком соединения.
Сначала был шум – больничный, глухой. Потом дыхание.
– Марго? – голос бабушки был слабее, чем обычно, но в нем сразу узналось главное: она здесь.
У Марго перехватило горло.
– Да, бабуль. Это я.
– Я тебя разбудила? – спросила бабушка, словно по привычке, будто все было, как всегда.
– Нет, – Марго улыбнулась сквозь внезапные слезы. – Я как раз… думала о тебе.
– Я тоже, – просто сказала бабушка.
И в этой простой фразе было столько жизни, что Марго пришлось закрыть глаза.
– Мама сказала, ты прошла дальше, – продолжила бабушка. – Я так и знала.
– Я… да, – Марго сжала телефон крепче. – Я прошла второй тур.
– Хорошо, – сказала бабушка. – Значит, правильно идешь.
Марго вдохнула, потом выдохнула. Слова, которые она держала весь день, сами вышли наружу.
– Бабуль… мне иногда так страшно. Я будто все время боюсь сделать шаг не туда. Боюсь, что, если выберу себя – кого-то потеряю.
На том конце было тихо. Потом бабушка заговорила – медленно, как говорила всегда, когда хотела, чтобы слова дошли.
– Марго… послушай меня внимательно.
Марго кивнула, хотя бабушка не могла видеть.
– Человек никого не теряет, когда становится собой. Теряются только те, кто любил не тебя, а удобную версию.
Слезы потекли сами. Не резкие, не истеричные – теплые, как дождь, которого Марго всегда ждала.
– Я иногда думаю, – прошептала она, – что без тебя я бы никогда не решилась.
Бабушка тихо усмехнулась.
– А я думаю, наоборот. Ты бы все равно решилась. Просто позже. А так – ты не теряешь время.
Марго прикусила губу, чтобы не разрыдаться вслух.
– Я скучаю по дому, – сказала она. – По тебе. По тому, как у тебя пахнет на кухне. Здесь все другое… большое… шумное.
– Я знаю, – мягко ответила бабушка. – Но ты же не для тишины родилась.
Марго почувствовала, как сердце снова сжалось.
– Ты правда так думаешь?
– Я это знаю, – сказала бабушка уверенно. – Ты с детства была не про «рядом». Ты была про «вперед». Я просто ждала, когда ты это сама услышишь.
Марго закрыла лицо ладонью. Плечи дрожали.
– Бабуль… спасибо тебе. За все. Если бы ты знала, как ты во мне сейчас…
– Я знаю, – перебила бабушка. – Я всегда в тебе. Даже когда меня нет рядом.
Эта фраза повисла между ними – не страшно, не трагично, а спокойно. Как истина, к которой не нужно добавлять слов.
– Ты береги себя, – сказала бабушка. – И не возвращайся раньше времени. Я подожду.
– Я позвоню завтра, – быстро сказала Марго, будто боялась, что разговор закончится.
– Конечно, – ответила бабушка. – А ты… спи. Тебе завтра снова летать.
Марго улыбнулась сквозь слезы.
– Спокойной ночи, бабуль.
– Спокойной, моя девочка.
Звонок закончился.
Марго еще долго держала телефон у уха, будто связь могла оборваться не сразу. Потом медленно положила его рядом и легла на бок, подтянув колени к груди – как делала всегда, когда было много чувств.
Внутри было больно и тепло. И светло.
Она смотрела в темноту номера и понимала: она уже не та, кто боялся остаться наедине с собой. Теперь в этом одиночестве был дом. Дом, где пахло бабушкой – даже за сотни километров.
Марго закрыла глаза.
И город впервые не мешал.
Глава 10 «Кто ты без чужих глаз?»
Задание объявили буднично, почти равнодушно – так сообщают прогноз погоды или номер очереди. Человек за столом говорил спокойно, без нажима, будто не понимал, что в этот момент в зале у нескольких десятков людей одновременно сжались горла.
– У вас есть сутки, – сказал он. – За это время вы должны создать работу. Любую форму. Любой жанр. Единственное условие – это должно быть честно. Не для нас. Для себя.
Марго услышала последнюю фразу отчетливее остальных. Не для нас. Для себя.
Она повторила ее про себя, словно пробовала на вкус. В этом было что-то пугающее. Потому что «для других» она уже умела. Подстраиваться, угадывать, сглаживать. А вот для себя – это было почти обнажение.
Когда их отпустили, коридоры наполнились шумом. Люди говорили одновременно, быстро, громко, будто боялись, что, если замолчат – страх догонит. Кто-то сразу доставал ноутбук, кто-то звонил, кто-то нервно смеялся.
Марго шла медленно. Она чувствовала, как напряжение собирается под кожей, как будто тело готовилось к чему-то важному и не знало, с какой стороны придет удар.
– Сутки, – повторила Лена, догнав ее у лестницы. – Это жестко.
– Да, – ответила Марго.
– Ты уже знаешь, что будешь делать?
Марго покачала головой.
– Нет.
И это было правдой. В голове было пусто – не потому, что не было мыслей, а потому, что они еще не оформились. Как перед дождем, когда воздух тяжелый, но небо молчит.
В номере Марго долго не садилась за стол. Она ходила, останавливалась, снова ходила. Открывала ноутбук – закрывала. Пила воду – забывала про стакан. За окном город продолжал жить, и это раздражало: «Как можно жить, когда тебе дали сутки на правду?»
В коридоре кто-то громко хлопнул дверью. Потом – тишина. Потом – чей-то сдавленный крик. Не злой, не истеричный – сорвавшийся. Марго вздрогнула.
«Кто-то уже не выдержал», – подумала она.
Она села на кровать и уставилась в стену. Внутри поднималось знакомое: желание сделать «правильно». Безопасно. Так, чтобы не задеть, не оголиться, не вызвать слишком сильную реакцию.
И тут – будто между мыслями – всплыло бабушкино сообщение.
«Ты родилась летать».
Марго закрыла глаза. Следом пришел другой голос – живой, теплый, чуть усталый:
«Я всегда в тебе. Даже когда меня нет рядом».
Она резко открыла глаза.
– Нет… – тихо сказала она, будто кому-то возражая. – Это слишком.
Слишком личное.
Слишком больное.
Слишком настоящее.
Она представила зал. Свет. Лица жюри. Чужие взгляды. И текст. Тот самый: про бабушку, про страх уйти, про вину и про любовь, которая не держит, а отпускает.
Руки задрожали.
– Это самоубийство, – прошептала Марго.
И в следующую секунду поняла: «поэтому и надо».
Она открыла ноутбук. Не новый файл – старый. Тот, который никогда никому не показывала. Текст был неровный, местами слишком простой, местами почти детский. Но в нем не было лжи.
Она читала его сама себе – вслух, тихо. Слова цепляли горло. На некоторых строках приходилось останавливаться, дышать. Это был не текст для сцены. Это было письмо. Исповедь. Прощание и благодарность одновременно.
– Я не смогу… – сказала она себе. – Я расплачусь.
«И что?» – вдруг спокойно ответил внутренний голос. «А если расплачешься – перестанешь быть собой?»
Время шло странно. То ускорялось, то вязло. В коридоре снова слышались шаги, голоса, кто-то ругался по телефону. Кто-то смеялся – резко, на грани.
Марго сидела и правила текст – не улучшая, а очищая. Убирала все, что звучало умно. Оставляла только то, что было живым.
К утру она была пуста. И в этой пустоте – готова.
В зале было тяжело. Воздух будто сгустился. Люди сидели, не глядя друг на друга. Кто-то смотрел в пол, кто-то – прямо перед собой, как перед прыжком.
Марго сидела во втором ряду и чувствовала, как сердце бьется ровно. Это было странно. Страшно – да. Но не хаотично.
Когда назвали ее имя, она встала сразу. Без паузы. Как будто если задержится – передумает.
Она вышла в свет.
На секунду зал исчез. Остался только ее голос – внутри.
– Я прочту текст, – сказала Марго. – Он не совсем… сценический.
Кто-то из жюри приподнял бровь. Кто-то кивнул.
Марго вдохнула… и начала.
С первых строк в зале стало тихо. Не напряженно – внимательно. Она не играла, не поднимала голос, не делала пауз там, где «нужно». Она просто читала – как говорила бы бабушке по телефону.
«У меня нет громкой истории. Нет побед, которыми можно прикрыть страх. У меня есть бабушка.
Дом, где я выросла, пах не пирогами – он пах лекарствами, чаем и временем. Время там всегда шло медленнее, будто кто-то специально придерживал стрелки, чтобы я успела вырасти.
Бабушка никогда не говорила мне: «будь сильной». Она говорила: «будь живой».
Когда мне было страшно, она не закрывала мне глаза. Она брала меня за руку и оставалась рядом – пока страх не уставал первым.
Я долго думала, что любовь – это когда держат. Оказывается, любовь – это когда отпускают и не кричат вслед.
Я уехала, а она осталась.
И каждый день я спрашивала себя: имею ли я право идти вперед, если кто-то ждет меня назад?
Я чувствовала вину – теплую, липкую, как ладонь на затылке: не больно, но не вырваться.
Бабушка писала мне редко. Она не умела в длинные сообщения. Она писала коротко, как будто экономила слова для чего-то важного.
Однажды она написала: «Ты родилась летать».
И в этот момент я поняла, что все это время она не держала меня. Она готовила.
Я боюсь потерять ее. Боюсь так, что иногда перестаю дышать.
Но еще больше я боюсь потерять себя и однажды понять, что жила осторожно ради чужого спокойствия.
Если однажды меня не станет рядом, пусть она знает: я не убежала. Я просто пошла туда, куда она меня вырастила.
Я – не смелая. Я – разрешенная.
Мне разрешили быть собой руки, которые держали меня в детстве. Голос, который не говорил «нельзя». Взгляд, который всегда видел больше, чем я показывала.
Если сегодня вы слышите мой голос – в нем есть не только я.
В нем есть чай на кухне. Тихие шаги. Ночная лампа. И женщина, которая никогда не была громкой, но научила меня не молчать.
Я не знаю, чего я стою без сцены. Без света. Без чужих глаз.
Но я точно знаю, кто я с закрытыми глазами.
Я – та, кому однажды сказали: «лети».»
Когда она закончила, тишина не ушла сразу. Она повисла – густая, живая.
Марго стояла и не знала, куда деть руки.
– Спасибо, – сказал кто-то из жюри тихо. Не формально. По-настоящему.
Другой человек наклонился вперед:
– Это… очень смело.
Третий ничего не сказал. Он просто смотрел на нее долго, внимательно, так, как смотрят не на выступление, а на человека.
Марго кивнула и ушла со сцены. Ноги были легкими, почти невесомыми. Внутри не было триумфа. Было освобождение.
В коридоре Лена перехватила ее за руку.
– Что ты читала? – шепнула она. – Там… там все замерли.
Марго выдохнула.
– Про бабушку.
Лена молча обняла ее. Крепко. Без слов.
Марго прижалась лбом к ее плечу и впервые за все время почувствовала: она больше не прячется.
Где-то внутри все еще было страшно. Но теперь страх не закрывал дорогу. Он шел рядом – как напоминание, что она жива.
Глава 11 «Проход»
После выступления с текстом о бабушке мир будто стал тише. Не вокруг – внутри.
Марго ловила себя на том, что идет по коридору и почти не слышит шагов. Люди говорили, смеялись, спорили, но все это проходило мимо, не задевая. Внутри нее было ощущение, похожее на состояние после долгого плача: пусто, чисто и странно спокойно.
Финальное испытание объявили в тот же день, ближе к вечеру. Никто не говорил громко, будто боялись спугнуть что-то хрупкое. Людей собрали в зале, уже знакомом, но теперь он казался меньше – или это Марго стала больше.
– Последний этап, – сказал человек из организаторов. – Он не про форму. Он про устойчивость.
Слово «устойчивость» отозвалось в ней чем-то неожиданным. Раньше она всегда думала, что ей ее не хватает. Что она слишком мягкая, слишком сомневающаяся, слишком зависимая от чужого взгляда. И только теперь начала понимать: устойчивость – это не жесткость. Это умение стоять, даже когда внутри все движется.
Финальное задание было коротким. Почти жестоким в своей простоте. Нужно было ответить на вопросы – вслух. Без текста. Без подготовки.
«Кто ты?»
«Зачем ты здесь?»
«Что ты будешь делать, если тебя не выберут?»
Некоторые участники выходили и ломались. Не драматично – тихо. Кто-то начинал говорить чужими словами, кто-то шутил, кто-то оправдывался. Марго слушала и понимала: каждый сейчас борется не с жюри, а с собой.
Когда назвали ее имя, она почувствовала, как внутри что-то сжалось – не от страха, а от важности момента. Это было похоже на вдох перед прыжком в воду: холодно, страшно, но назад уже нельзя.
Она вышла.
Свет был мягче, чем в прошлые разы. Или ей так показалось. Она стояла и смотрела прямо перед собой, не ища конкретных лиц.
– Кто ты? – спросили ее.
Марго не ответила сразу. Она дала себе секунду – редкую, честную паузу.
– Я человек, который долго жил чужими ожиданиями, – сказала она. – И только сейчас учится слышать себя.
– Зачем ты здесь?
– Чтобы не предать то, что во мне наконец проснулось.
В зале было тихо. Не напряженно – внимательно.
– Что ты будешь делать, если мы тебя не выберем?
Этот вопрос всегда пугал ее больше всего. Потому что раньше ответ был один: сломаюсь. Но теперь…
Марго подняла голову.
– Я все равно буду писать. Я уже знаю, что не могу не писать. Вы можете не взять меня сюда – и это будет больно. Но это больше не отнимет у меня голос.
Кто-то из жюри кивнул. Кто-то записал что-то в блокнот. Кто-то просто смотрел.
Марго поблагодарили. Она ушла со сцены без ощущения провала и без ощущения победы. Это было что-то третье – принятие.
Ожидание решения тянулось мучительно. Людей просили остаться, не расходиться. Кто-то сидел, уставившись в телефон. Кто-то молчал, сцепив руки. Лена сидела рядом с Марго, не говоря ни слова, но их плечи соприкасались – этого было достаточно.
Марго вдруг подумала, что независимо от результата она уже прошла свой внутренний финал. Все остальное – формы.
Когда начали объявлять решения, зал стал почти неподвижным. Имена звучали, как удары сердца. Кого-то поздравляли с прохождением в основную программу. Кто-то уходил, стараясь держаться.
Когда прозвучало ее имя, Марго вздрогнула.
– Маргарита… – пауза была слишком длинной. – Мы не приглашаем вас в основную программу.
На секунду внутри все оборвалось. Старый страх попытался поднять голову: вот и все.
– Но, – продолжил голос, – мы хотим предложить вам индивидуальную стажировку. Отдельный формат. Работа с наставником. Без конкурса. Без зрителей. Нам важно сохранить то, что у вас есть.
Марго не сразу поняла смысл слов. Они доходили медленно, как эхо.
«Нам важно…»
«Сохранить…»
«То, что у вас есть…»
Она почувствовала, как по телу проходит волна – не радости, не гордости, а глубокого, теплого узнавания. Ее не выбрали «в ряд». Ее заметили отдельно.
– Вы согласны? – спросили ее.
Марго кивнула. Потом поняла, что кивка недостаточно.
– Да, – сказала она. И это «да» было спокойным. Взрослым. Настоящим.