Мечта
Только на внутренней стороне, внизу колонки, мелким шрифтом, почти стесняясь собственной важности: Маргарита М.
И даже это – не Марго. Не ее. Снова полное имя, от которого она всегда отказывалась. Вроде бы мелочь. Но мелочи иногда говорят правду громче фактов.
Марго почувствовала, как внутри поднялась волна – горячая, светлая, почти детская радость. Опубликовали. Все-таки. По-настоящему. Бумага. Чернила. Чужие руки держат то, что родилось в ее ночах, в ее одиночестве, в ее страхе.
И тут же – другая волна. Холодная.
«Но это уже не совсем мое.»
Ее текст стоял на странице так, будто кто-то аккуратно поставил его в рамку. Рамка была красивая, профессиональная, правильная. Только внутри этой правильности появлялось странное чувство: будто ее живое – уже чуть высушили, чтобы оно не испачкало чужие руки.
Марго начала читать.
Она знала каждую фразу. Помнила, где написала ее в один вдох, где возвращалась к ней трижды, где сомневалась. Читая, она все время ловила себя на том, что ищет… не ошибки, нет – следы себя. И находила. И не находила. Некоторые предложения стояли как нужно. Некоторые были переставлены. Где-то исчезло слово, которое она считала ключевым, а вместо него появилось другое – гладкое, удобное.
Ее рассказ был похож на нее – но в «официальной» версии. Как фотография на паспорт: узнаваемо, но без дыхания.
Марго закрыла журнал.
Киоск, метро, прохожие – все снова вернулось, но уже иначе. В руках у нее был предмет, который доказал: ее голос способен проникнуть наружу. И одновременно доказал: наружный мир не отдает ничего просто так.
– Берете? – спросил продавец буднично.
Марго не ответила сразу. Посмотрела на цену, на журнал, на свои пальцы, которые держали его слишком крепко.
– Да, – сказала она наконец, и голос прозвучал тихо.
Она расплатилась, убрала журнал в рюкзак – аккуратно, почти бережно, как кладут туда письмо. И пошла к зданию, где проходила стажировка.
Внутри было тепло. В офисе пахло кофе и бумагой – запахом работы. Марго прошла через коридор, кивнула охране, поднялась на этаж. Ее встретили улыбкой – спокойной, профессиональной, не той, которая означает «мы рады», а той, которая означает «вы в системе, проходите».
Наставник сидел за столом, как всегда. Лицо – внимательное, почти нейтральное. Он поднял глаза.
– Маргарита, – сказал он, и снова это имя прозвучало так, будто ей пытались вернуть то, от чего она всю жизнь уходила. – Поздравляю. Вышло.
Марго кивнула.
– Спасибо.
Он заметил рюкзак, журнал, ее напряжение – заметил все, как замечают люди, которые давно работают с чужими реакциями.
– Это хороший старт, – сказал он спокойно. – Не переоценивай его. И не недооценивай.
Марго улыбнулась вежливо, как умеют улыбаться люди, которые пока не решили, счастливы они или насторожены.
– Я видела, – сказала она. – Там… не на обложке.
Наставник чуть приподнял бровь, будто удивился, что ей вообще это важно.
– На обложке никогда не бывает сразу, – ответил он. – Обложка – это продажа. А тебе сейчас нужно другое. Тебе нужно пройти путь.
Марго опустила взгляд на стол, где лежали распечатки, правки, списки, графики. Все это было так буднично, что внутри возникло странное несоответствие: «Вот же оно – моя мечта на бумаге, а вокруг – тот же рабочий день, та же деловитость, та же холодная логика.»
Ей хотелось, чтобы кто-то сказал: «Это чудо».
Но здесь никто не говорил «чудо». Здесь говорили «старт».
Она вышла из кабинета с ощущением, будто держит в руках маленький огонь и не знает, где его можно поставить, чтобы он не погас и не спалил ей ладони.
На лестнице она остановилась, достала журнал и снова открыла страницу с рассказом. Посмотрела на мелкий шрифт с именем. На заголовок, который не был ее. На текст, который был ее – и не был.
И вдруг, очень ясно, без пафоса, без музыки, она поняла: публикация – это не вершина. Это вход.
Дверь, которая открылась – но не обещала, что внутри будет безопасно.
Марго закрыла журнал, прижала его к груди на секунду – как будто подтверждала: «Да, это произошло». И пошла дальше по коридору, где уже начинался следующий день, следующая работа, следующая проверка.
А город за окнами продолжал шуметь, не подозревая, что в одном человеке только что появилась новая точка невозврата.
Глава 17 «Эхо»
В эту ночь Марго спала урывками – как спят люди, которые еще не верят, что с ними что-то произошло.
То проваливалась в сон на двадцать минут, то резко просыпалась, будто кто-то позвал по имени. Лежала в темноте гостиничного – нет, уже своего – номера, слушала, как за стеной бубнит чужой телевизор, как внизу хлопает дверь подъезда, как лифт тянет кого-то вверх. И все время ощущала: в рюкзаке лежит журнал. Не вещь, не бумага – событие. Оно не давало комнате стать просто комнатой.
Она все-таки встала. На ощупь нашла выключатель, включила маленькую настольную лампу – ту, что купила на прошлой неделе в ближайшем магазине, потому что в квартире не хватало мягкого света, домашнего. Села за стол, будто собиралась делать работу. Достала журнал. Положила рядом с ноутбуком. И на секунду застыла.
Ей вдруг стало неловко перед самой собой – как будто она подсматривает за своей же жизнью. Она вспомнила, как бабушка хранила вырезки из газет – аккуратно, между страницами тетрадей, будто каждый клочок бумаги мог стать доказательством, что жизнь не прошла мимо. Тогда Марго казалось это смешным. Теперь – нет.
Она открыла журнал на нужной странице сразу. Рука запомнила место еще днем, у киоска.
Белое поле. Черный текст. И внизу – мелким, почти стеснительным шрифтом: Маргарита М.
Не Марго. И даже фамилия была обрезана до буквы, будто ее существование следовало оставить под стеклом – на случай, если читателю неважно знать, кто говорил.
Марго перечитала рассказ. Медленно. Не потому, что боялась пропустить смысл – смысл она знала. Она боялась другого: почувствовать, что текст стал чужим. Что от него пахнет не ею, а типографской краской.
Но пахло все равно ею. Пахло тем вечерним дождем, которого не было, но который она всегда носила внутри. Пахло бабушкой, кухней, страхом уйти и еще большим страхом остаться.
Она закрыла журнал, будто прикрыла что-то хрупкое, и открыла ноутбук.
На экране тут же вспыхнули уведомления. Ссылки, сообщения, сердечки. Мелкие вспышки внимания, из которых складывается современная слава – такая, что появляется раньше, чем ты успеваешь испугаться.
Лена написала: «Ты видела?? Я расплакалась. Это ты. Это твой голос».
Марго улыбнулась, но улыбка не задержалась. Она нажала на ссылку, которую прислала Лена.
Открылся сайт журнала. Там был ее рассказ – в электронном виде, аккуратно сверстанный, с тем же измененным заголовком. И ниже – комментарии.
Марго не прокручивала страницу сразу. Она задержалась на первой строке текста, будто проверяла: да, это все еще он. Да, слова стоят, как солдаты. Да, мир теперь может смотреть на них сколько угодно.
Потом все-таки пролистала вниз.
Первый комментарий был короткий, теплый: «Спасибо. Я думала, со мной что-то не так. А вы написали – и стало легче».
Марго прочитала и почувствовала, как что-то внутри оттаивает. Не громко, не восторженно – как когда в мороз ты заходишь в помещение и на секунду перестаешь дрожать.
Следом – другой: «Пожалуйста, пишите еще».
Ей захотелось ответить: «Я не знаю, смогу ли».
Но она промолчала. Ей казалось, что любое ее слово в ответ будет либо слишком мало, либо слишком много.
Потом пошли другие отклики – с надломом, с чужими историями, которые люди вдруг начали вываливать прямо в комментарии, как исповедь на улице:
«Моя бабушка умерла прошлой весной. Я не успела…»
«Я тоже уехала, и меня до сих пор душит вина…»
Марго читала и понимала: текст, написанный из ее боли, теперь будит чужую. И это было страшно. Страшнее, чем критика. Потому что критика – это шум. А чужая боль – это ответственность.
И все же неизбежно пришло другое.
Сначала – резкое:
«Очередная жалобная проза. Хватит уже ныть».
Марго почувствовала, как внутри что-то сжалось. Слово «ныть» было особенно гадким, потому что им легко прикрыть собственную глухоту: не хочешь слышать – называешь это нытьем, и можешь идти дальше, чистенький.
Она хотела пролистнуть. Не задерживаться. Не впускать в себя лишнее. Но палец остановился – как будто внутренний ребенок все еще ждал разрешения быть.
Следующий комментарий был длиннее и увереннее: «Автор манипулирует. Давит на жалость. Настоящая литература не про сопли».
Марго неожиданно усмехнулась – не потому, что смешно, а потому, что до боли знакомо. Ей будто сказали то же самое, что говорили ей всю жизнь, только другими словами: будь удобной, не трогай.
Она вдохнула и прокрутила дальше.
И вот тут она увидела комментарий, от которого в груди что-то щелкнуло, как застежка, которая внезапно порвалась.
Он был написан спокойно. Без грубости. Даже интеллигентно. И именно поэтому он выглядел опаснее остальных.
«Смысл текста очевиден: автор оправдывает предательство близких ради “самореализации”. Это эгоизм под видом свободы. Типично».
Марго перечитала раз. Потом еще.
«Нет. Нет, я писала не об этом.»
Она писала о любви, которая отпускает. О бабушке, которая не держала ее на цепи, а, наоборот, толкала в жизнь. О том, что идти вперед – не значит бросать.
Но комментарий звучал так, будто человек точно знает истину. И эта «истина» была проста, удобна, легко укладывалась в привычную мораль: эгоизм, предательство, поколение.
А рядом с комментарием мигали лайки.
Марго смотрела, как цифра растет: два… четыре… семь… десять.
Это было как видеть, как чужие руки переписывают твою биографию. Не потому, что они злые, а потому что им так проще понять мир.
Марго ощутила странное бессилие. Ей захотелось вскочить, закричать, объяснить, разложить на части, доказать. Написать длинный ответ: «Вы неправильно поняли». Вступить в спор. Защитить бабушку даже здесь, в комментариях, в этом цифровом дворе, где люди бросают слова, как окурки.
Но потом она вдруг поняла: спор не вернет смысл. Спор только разотрет его по экрану, превратит в грязь.
Текст уже живет своей жизнью.
Как только он вышел из ее ноутбука, из ее ночной тишины, он перестал быть только ее. Он стал предметом – и каждый мог взять его, повернуть по-своему, использовать как зеркало, как оружие, как бинт.
Марго закрыла ноутбук резко, будто захлопнула дверь.
В комнате стало слышно все: холодильник, шаги в коридоре, далекий шум дороги. И тишина, которая наступила после экрана, оказалась тяжелее любых комментариев.
Она сидела, обхватив себя руками, и впервые ясно почувствовала страх другого масштаба: «А если меня всегда будут понимать не так? А если мое честное станет чужим удобным? А если мою мягкость назовут слабостью?»
Слова наставника о «хорошем старте» вдруг потеряли блеск. Старт куда? В место, где тебя будут разбирать на куски?
Утром в редакции все было так же буднично, как всегда. Люди ходили с кофе, смеялись над чем-то своим, обсуждали дедлайны. Никто не выглядел потрясенным тем, что кто-то написал что-то живое. Жизнь здесь измерялась выходами, просмотрами, вовлеченностью.
Марго сидела напротив наставника с распечатанным заданием, но мысли все еще были там – под текстом, в комментариях, где ее смысл уже спорили без нее.
Наставник поднял глаза и посмотрел на нее внимательнее обычного.
– Ты читала отклики, – сказал он не вопросом, а утверждением.
Марго кивнула.
– Там… – она начала и замолчала. Слова застряли в горле. Слишком много было внутри.
Наставник откинулся в кресле, словно готовился произнести что-то, что давно стало для него профессиональной аксиомой.
– Привыкай, – сказал он спокойно. – Твой текст больше не только твой.
Марго сжала пальцы на краю бумаги.
– Но они… переврали, – вырвалось у нее.
Наставник не улыбнулся, не посочувствовал. Он просто посмотрел так, как смотрят люди, которые давно работают с тем, что ломает других.
И произнес фразу, которая легла в нее, как печать на бумагу – без возможности стереть:
– Теперь ты отвечаешь не только за себя.
Марго почувствовала, как внутри что-то сжалось – и одновременно выпрямилось. Это было не вдохновение. Это было взросление.
Она вышла из кабинета, остановилась у окна и посмотрела на улицу. Внизу шел город – равнодушный, движущийся, шумный. Люди не знали, что внутри одной девушки сейчас меняется все: от «я хочу» к «я обязана».
Но обязана не кому-то. Не проекту. Не комментариям.
Обязана своему голосу – чтобы он не стал чужим шумом.
Марго вдохнула. И впервые ясно поняла: если ее будут понимать неправильно, это не значит, что она должна молчать. Это значит, что ей придется писать так, чтобы даже через чужие интерпретации просвечивало главное – ее дыхание между строк.
Глава 18 «Возврат»
Марго возвращалась в редакцию после разговора с наставником так, будто на ее плечи положили что-то невидимое, но тяжелое.
Фраза «Теперь ты отвечаешь не только за себя» не отпускала. Она звучала внутри ровно, без эмоций – как штамп, который поставили на документ, и теперь уже не оттереть, не отменить, не спрятать. И от этого было одновременно страшно и… странно спокойно. Страшно – потому что ответственность всегда шире человека. Спокойно – потому что впервые она чувствовала: ее жизнь перестала быть репетицией.
В коридоре пахло кофе и бумагой. Люди проходили мимо, касались ее взглядом на секунду, улыбались из вежливости – и тут же забывали. В этой будничности было что-то жестокое. Вчера она держала в руках журнал, словно чудо, сегодня это чудо уже стало пунктом в рабочем графике.
Марго хотела уйти пораньше. Ей нужно было остаться наедине с собой – не для драматичности, а чтобы вернуть дыхание. Она уже повернула к выходу, когда у стойки ресепшена услышала знакомый голос.
Не голос – тембр. Сдержанный, чуть хриплый, будто человек редко смеется, зато часто молчит.
– Добрый день. Я за версткой. Сказали, она готова.
Марго остановилась, не понимая сразу, почему внутри что-то вздрогнуло.
Она повернула голову.
Тим стоял у стойки, слегка наклонившись вперед, одной рукой держал телефон, другой – папку. Он был одет просто: темная куртка, серый шарф, и в этом шарфе было что-то почти домашнее, будто он снял его с себя не для стиля, а потому что на улице холодно. Его профиль был резкий, угловатый, но усталый – как у людей, которые давно живут не в мечте, а в обязанностях.
Марго увидела его – и время на секунду споткнулось.
Она вспомнила метро. Толпу. Страх заблудиться. И его голос: «Делай вид, что ты тут главная». Тогда это было просто добрым жестом – или казалось добрым. Теперь она вдруг почувствовала: такие жесты не бывают случайными. Они слишком точные. Они попадают ровно туда, где у тебя тонко.
Тим развернулся – и увидел ее.
В его взгляде не было сюрприза, как будто он знал, что она здесь появится. Но была пауза. Короткая, почти незаметная. Пауза между «узнал» и «решил, как реагировать».
– Привет, – сказал он наконец.
Марго кивнула.
– Привет.
Им обоим было неудобно. Не из-за прошлого, нет – прошлое у них было слишком маленьким. Неловкость была от настоящего: они встретились не там, где люди позволяют себе случайность, а там, где все имеет смысл.
– Ты… здесь работаешь? – спросила Марго, хотя ответ уже висел в воздухе.
Тим чуть усмехнулся.
– Да. Редактор. Ну… один из.
Марго почувствовала, как внутри что-то холодеет. Редактор. Значит, он – по ту сторону текста. По ту сторону правок. По ту сторону «адаптаций».
Она хотела спросить, почему он не сказал раньше, но это звучало бы слишком личным. А она еще не знала, имеют ли они право на личное.
– Я думала, это случайная встреча, – произнесла она тихо, сама удивившись своей честности.
Тим посмотрел на нее внимательнее.
– В метро? – уточнил он.
Марго кивнула.
Тим помолчал секунду – как будто выбирал, говорить ли правду.
– Случайная, – сказал он наконец. – Но не совсем.
И от этого «не совсем» у Марго по коже пробежала тонкая дрожь. Как от сквозняка в теплом помещении.
Они вышли из здания почти одновременно. На улице было прохладно, но свежо. Ветер дул сбоку, и
Марго на секунду вспомнила бабушку, которая всегда говорила: «Шарф надень, продует». Это воспоминание кольнуло, но уже без остроты – просто отметило: она все еще носит бабушку внутри.
Тим шел рядом, чуть впереди, как будто по привычке выбирал траекторию, чтобы не мешать другим. Его шаг был уверенный, но не легкий – шаг человека, который знает город, потому что ему приходилось выживать в нем, а не потому, что он им восхищался.
– Я читал твой текст, – сказал он внезапно, не глядя на нее.
Марго остановилась.
– Какой? – спросила она, хотя сердце уже знало.
Тим обернулся.
– Тот, что в журнале.
Марго почувствовала, как в груди поднимается напряжение – то самое, что появляется перед критикой.
– И? – выдохнула она.
Тим сделал паузу. Паузы у него были странные – не театральные, не эффектные. Паузы человека, который понимает цену словам.
– Я читал его до того, как узнал, что это ты, – сказал он.
Эта фраза прозвучала почти как оправдание. И почти как признание.
– И что ты подумал? – спросила Марго, стараясь, чтобы голос был спокойным.
Тим посмотрел на нее так, как будто видел не лицо, а все, что за ним спрятано: страх, одиночество, бабушку, письма, ночи.
– Я подумал, – сказал он, – что автор либо очень смелый, либо ему уже нечего терять.
Марго горько усмехнулась.
– А потом ты узнал, что это я.
– Да, – кивнул Тим. – И понял, что ты просто… живая.
Марго отвела взгляд. Почему-то от этого слова ей стало больно. Живая – как будто до этого она была чем-то другим.
– Я не люблю, когда меня называют «смелой», – сказала она.
– Я тоже, – ответил Тим тихо. – Смелость часто придумывают те, кто сам так не может.
Марго посмотрела на него, и впервые между ними возникло что-то похожее на понимание – не романтическое, не красивое. Рабочее. Настоящее. Как общая рана, которую оба пытаются прикрыть разными способами.
Они дошли до угла улицы, где нужно было расходиться. Тим остановился.
– Ты читаешь комментарии? – спросил он вдруг.
Марго напряглась.
– Да.
– Не надо, – сказал Тим спокойно.
– Почему?
Он не сразу ответил.
– Потому что ты начнешь писать не текст, – произнес он наконец, – а защиту.
Марго промолчала. Внутри снова поднялся тот страх, который она ощутила ночью: быть понятым не так. И теперь этот страх был озвучен кем-то еще. Это делало его реальным.
– Ты думаешь, меня сломают? – спросила она.
Тим посмотрел прямо.
– Я думаю, – сказал он, – что твой текст не для рынка. И именно поэтому он опасен.
Марго почувствовала, как слова падают в нее тяжело, но точно. Опасен – не потому, что плох. Опасен, потому что не подчиняется.
– Опасен для кого? – спросила она тихо.
Тим усмехнулся – почти без радости.
– Для всех, кто привык продавать боль как товар. Для тех, кто думает, что чувства – это упаковка. И… – он сделал паузу, – для тебя. Потому что, если тебя услышали такой, как ты есть, назад уже не спрячешься.
Эти слова были не утешением. Они были предупреждением. И почему-то – поддержкой.
Марго хотела спросить, почему ему вообще не все равно. Хотела спросить, на чьей он стороне. Хотела спросить про метро – про тот день, когда она была просто девочкой с чемоданом, а он – чужим парнем с добрым голосом.
Но вместо вопросов она только кивнула.
– Спасибо, – сказала она.
– Не за что, – ответил Тим.
Он развернулся и ушел, растворившись в людях так же быстро, как появился в ее жизни. Марго стояла еще минуту, глядя ему вслед. Внутри было странное ощущение: будто она встретила не человека, а знак. Предупреждение, которое идет рядом с возможностью.
Она вернулась домой поздно, уставшая, будто прошла не улицу, а целую внутреннюю дистанцию.
Квартира встретила тишиной. На кухне лежал ее телефон. Экран вспыхнул – уведомление о звонке.
Оливия.
Марго ответила сразу – будто чувствовала: ей нужно другое зеркало, чтобы не утонуть в словах Тима.
На экране появилась Оливия – светлая, ухоженная, на фоне большого окна. За ее спиной был Лондон: аккуратный, сияющий, будто открытка. Там был другой воздух – легкий, дорогой, уверенный.
– Марго! – улыбнулась Оливия. – Ну наконец. Я видела журнал.
Марго попыталась улыбнуться, но получилось устало.
– Видела… – сказала она. – И?
Оливия посмотрела внимательнее, и ее улыбка стала мягче.
– Ты не радуешься, – сказала она, не спрашивая.
Марго выдохнула.
– Я рада. Просто… странно.
Оливия кивнула. Она всегда понимала с первого взгляда – и это было одновременно облегчением и опасностью: с ней нельзя было притворяться.
– Странно – это нормально, – сказала она. – Когда мечта начинает сбываться, она перестает быть мечтой и становится жизнью. А жизнь… она не такая красивая, как фантазии.
Марго усмехнулась.
– У тебя там красиво, – сказала она, глядя на Лондон за спиной Оливии.
Оливия пожала плечами.
– Красиво – да. Но не всегда живо.
Марго подняла на нее глаза.
– О чем ты?
Оливия улыбнулась чуть печально.
– Я живу правильно, – сказала она. – По плану. По расписанию. И иногда ловлю себя на том, что завидую тебе.
Марго моргнула.
– Мне?
– Да, – спокойно ответила Оливия. – Ты живешь страшно, но ты живешь.
Эта фраза легла на Марго как плед: тяжело, но тепло. Она вдруг увидела контраст не глазами, а кожей.
Оливия – свет, порядок, успех, безопасная дистанция. Марго – риск, сомнение, боль, но настоящая плотность жизни.
– Я сегодня встретила человека, – сказала Марго неожиданно для себя.
Оливия приподняла брови.
– О-о.
Марго чуть улыбнулась.
– Не смейся.
– Я не смеюсь. Я слушаю.
Марго помолчала. Потом сказала честно:
– Он сказал, что мой текст опасен.
Оливия кивнула медленно.
– Значит, он настоящий, – произнесла она просто.
Марго закрыла глаза на секунду. Внутри все еще звучали слова Тима. И теперь они дополнялись Оливией – как две линии, две дороги, две жизни, которые снова пересеклись в ней.
Когда звонок закончился, Марго осталась одна. Но одиночество уже не было пустотой. Оно было пространством, где складывались смыслы.
Она подошла к столу, достала журнал, положила рядом с ноутбуком. Ее пальцы задержались на обложке. Потом она открыла текст, подняла взгляд к окну, где город продолжал жить своей равнодушной, прекрасной жизнью.
Марго вдруг ясно поняла: возвращение Тима – не случайность. И публикация – не финал. Это вход.
А за входом всегда начинается то, ради чего пишут книги.
Глава 19 «Редактура»
Утро началось с мелочи – и Марго поняла: именно мелочи чаще всего меняют судьбу, потому что их не ждешь.
Она шла по коридору редакции и все еще слышала в голове голос Тима: «Твой текст не для рынка, и поэтому он опасен». Слова были сказаны вчера – на улице, среди людей, ветра и машин, – но внутри звучали так, будто произнесены сейчас. Они цеплялись за ее мысли, как крючок за ткань, и не давали спокойно войти в рабочий день.
Марго думала, что опасность – это грубость. Это когда тебя ломают резко: унижают, кричат, смеются. Опасность, как ей всегда казалось, имеет форму удара.
Но настоящая опасность, как выяснилось, бывает тихой. Она пахнет кофе, бумагой и деловитой вежливостью. Она улыбается и говорит: «ничего личного». Она не бьет – она гладит против шерсти так долго, пока ты сама не решишь, что так и должно быть.
В кабинете наставника было тепло. На подоконнике стояла кружка, в которой давно остыл чай. На столе – стопки распечаток, заметки, стикеры. Все выглядело как место, где делают работу, а не судьбы. И именно поэтому стало не по себе: судьбы часто делают именно так – через работу.
– Садись, – сказал наставник, не поднимая головы.
Марго села. Положила сумку рядом, как всегда аккуратно – будто аккуратность могла защитить.
Наставник протянул ей распечатку. Точнее – две.
– Вот, – сказал он. – Исходник и правки. Посмотри.
Марго взяла листы, и пальцы сразу ощутили разницу: исходник был будто легче – ее текст, выдох, который родился из ночи. Правки – тяжелее, плотнее, с чужими отметками, подчеркиваниями, стрелками. Бумага была одинаковой, а ощущение – разное, как будто один лист принадлежал ей, а второй уже кому-то другому.