Мечта
– Ты ушла, – сказал он тихо.
Марго повернулась. Тим стоял в двух шагах, руки в карманах, взгляд спокойный, но усталый. Он не выглядел победителем и не выглядел врагом. Он выглядел как человек, который пережил слишком много одинаковых разговоров.
– Я не ушла, – ответила Марго. – Я вышла.
Тим кивнул, будто понял разницу.
Несколько секунд они молчали. Молчание у Тима было плотное, как стена. Оно не было неловким – оно было осознанным. Он как будто все время выбирал: говорить или не говорить. И чаще выбирал второе.
Марго сделала вдох.
– Ты слышал все, – сказала она наконец. Голос был ровный, но внутри дрожал. – Ты стоял там.
Тим не стал отрицать.
– Да.
– И?
Она произнесла это «и» так, будто оно должно было стать мостом. Будто сейчас он скажет: «ты права». Или: «я с тобой». Или хотя бы: «мне жаль».
Но Тим молчал.
Марго почувствовала, как в груди начинает подниматься что-то горячее – не истерика, нет. Разочарование. И вместе с ним – страх. Старый, знакомый, как детская простуда.
«Я не подхожу. Я слишком. Я неправильная для этого места. Меня не удержат».
Она снова вспомнила бабушку – ее теплую руку, ее спокойный голос. Бабушка бы сказала что-то простое. Бабушка бы не молчала.
– Ты вчера говорил… – начала Марго и остановилась. Не хотела звучать как обвинение. Но голос все равно стал чуть жестче. – Ты говорил, что мой текст опасен. И что он не для рынка.
Тим посмотрел на нее внимательно.
– Да.
– Тогда почему ты молчал? – спросила Марго. И это прозвучало уже не как просьба, а как боль.
Тим отвел взгляд к окну, словно искал там ответ. За стеклом кто-то засмеялся. Смех был чужой, неуместный.
– Потому что спор с ним ничего не меняет, – сказал Тим наконец.
Марго усмехнулась.
– Значит, нужно просто соглашаться?
– Нет, – ответил он. – Нужно понимать, во что ты входишь.
Марго почувствовала, как ее терпение истончается. Она слишком устала, чтобы вести тонкие разговоры.
– А ты понимаешь? – спросила она. – Ты ведь тоже здесь. Ты ведь тоже… часть этого.
Тим на секунду напрягся. Ее слова попали точно.
– Я часть, – сказал он ровно. – Но не потому, что мне нравится.
Марго смотрела на него, пытаясь прочитать между его фразами то, что он не говорит. Ей хотелось увидеть живого человека, а не редактора. Хотелось понять: на чьей он стороне – на стороне «адаптации» или на стороне «дыхания».
– Мне плохо, Тим, – сказала она неожиданно для самой себя. Слишком честно. Слишком открыто. – Я чувствую себя… как будто меня аккуратно стирают. И я думала… – она замолчала, глотая ком в горле. – Я думала, ты скажешь что-то.
Тим молчал так долго, что Марго уже приготовилась к худшему. К тому, что она снова останется одна – как после отъезда Оливии, как после смерти дедушки, как в те годы, когда бабушка была единственной, кто видел ее настоящую.
Одиночество в системе – это особое одиночество. Оно не громкое. Оно внутри. Ты среди людей, среди слов, среди проектов – и все равно будто в прозрачной коробке.
Тим наконец поднял глаза.
– Я не хочу, чтобы тебя сломали, – сказал он тихо.
Марго вздрогнула. В этих словах было что-то настоящее – наконец-то.
Но следующая фраза ударила так, что у нее внутри снова стало холодно.
– Но ты не понимаешь, как это работает.
Марго смотрела на него, и в ней смешались сразу две вещи: обида и растерянность.
– Объясни, – сказала она.
Тим покачал головой.
– Нельзя объяснить так, чтобы тебе не стало больно. Можно только… пройти. Или уйти.
Марго почувствовала, как внутри снова поднимается тот же вопрос, который она задавала себе в метро, в поезде, в гостинице, у больничной койки бабушки: «А если уйти – куда? А если остаться – кем стать?»
– Ты хочешь, чтобы я привыкла? – спросила Марго.
– Я хочу, чтобы ты выжила, – ответил Тим.
Марго усмехнулась – тихо, горько.
– Я не приехала сюда выживать.
Тим внимательно посмотрел на нее.
– Тогда ты сильнее, чем я думал, – сказал он. И в этом не было комплимента. В этом было предупреждение.
Марго хотела ответить: «а ты?» Хотела спросить, что случилось с ним, почему у него такие паузы, почему он говорит как человек, который уже однажды проиграл. Но она не спросила. Ей вдруг стало ясно: он не даст ей поддержку так, как она ее ждет. Не сейчас. Не так.
Потому что его поддержка – не теплая. Его поддержка – защитная. Как щит. А Марго хотелось не щита. Ей хотелось руки.
Она отвернулась к окну. В горле стоял ком. Глаза щипало, но она не позволила себе слез.
– Значит, все, – сказала она, скорее себе, чем ему. – Я снова одна.
Тим не подошел ближе. Не коснулся. Не попытался остановить.
Он просто сказал тихо:
– Одна – не значит без выхода.
Марго кивнула, не оборачиваясь. Она не знала, что ответить. Потому что выходы бывают разными. Иногда выход – это дверь. Иногда – это пропасть.
Когда Тим ушел, Марго осталась у окна еще несколько минут. Мир за стеклом продолжал жить, как будто ничего не произошло. Но внутри нее произошла маленькая катастрофа: она впервые поняла, что в этой системе нельзя рассчитывать ни на чью мягкость.
И именно от этого к ней снова подкрался старый страх – самый опасный из всех: я не подхожу.
Она взяла телефон и открыла заметки, где хранила обрывки фраз. Пальцы дрожали. Она написала одно предложение – коротко, как бабушка писала ей:
«Если меня не слышат – я буду говорить громче. Но своим голосом».
Потом закрыла телефон.
И впервые за долгое время Марго почувствовала: если опора не приходит снаружи, значит, ее придется вырастить внутри.
Глава 23. «Происхождение»
Марго ушла из редакции раньше обычного – не потому, что могла, а потому, что иначе бы распалась прямо там, в коридоре, между кофемашиной и стеклянной дверью переговорки.
Она шла по улице и чувствовала странное: город шумел, витрины светились, люди улыбались кому-то в телефоне, у кого-то из пакета торчал багет, у кого-то – букет. Все выглядело нормально, как будто мир не обязан замечать, что внутри одного человека только что произошло маленькое предательство. Не громкое, не очевидное – просто молчание там, где нужна была рука.
«Я не хочу, чтобы тебя сломали. Но ты не понимаешь, как это работает.»
Фраза Тима застряла у нее в голове, как заноза. Она не звучала злой – и от этого болела еще сильнее. В ней было то самое взрослое, холодное «я знаю лучше», которое Марго ненавидела с детства, но которое теперь, кажется, приходилось встречать на каждом шагу.
Вечером она долго сидела у окна. Потом написала Оливии короткое: «Ты можешь поговорить?» – и тут же удалила. Оливия была далеко, и Марго вдруг поняла: ей сейчас нужно не «далеко». Ей нужно понять рядом. Понять, почему Тим молчит так, будто молчание – это способ выжить.
На следующий день Тим сам оказался рядом – будто чувствовал, где она стоит внутри своей тишины.
Он пришел позже остальных, без суеты, без показного делового настроя. Прошел коридор, кивнул кому-то, остановился у кофемашины. Он всегда делал все так, словно старается не занимать много места. Марго заметила это только теперь: он не расправлял плечи, не «входил» в пространство. Он будто всегда был на полшага в сторону, готовый уйти.
Марго поймала его взгляд – короткий, как вспышка. Он не улыбнулся, но и не отвернулся. В этом было что-то вроде признания: да, вчера было тяжело. Да, ты не придумала.
После обеда, когда офис немного притих, Тим подошел к ней сам. Без вступлений, без «как дела». Просто сказал:
– Пойдем.
– Куда? – спросила Марго, хотя уже встала.
– На лестницу. Там тише.
Лестница была узкая, пахла краской и холодом. Снизу тянуло сквозняком. Они сели на ступени – не рядом вплотную, но достаточно близко, чтобы слышать дыхание.
Тим достал сигарету, повертел в пальцах и убрал обратно в пачку.
– Не куришь? – спросил он.
Марго покачала головой.
– Тогда и я не буду, – сказал Тим, и это прозвучало странно: не как галантность, а как привычка подстраиваться. Как будто он всегда выбирал меньшее – меньше шума, меньше конфликта, меньше себя.
Марго молчала, но внутри у нее было слишком много вопросов. Она боялась задать главный – потому что он был самым уязвимым.
– Почему ты молчишь, когда надо говорить? – спросила она наконец.
Тим не ответил сразу. Он смотрел в пространство между перилами, где внизу мелькали чужие ноги.
– Потому что я знаю цену словам, – сказал он тихо. – И знаю цену молчанию тоже.
Марго сжала руки.
– Ты вчера сказал, что я не понимаю, как это работает. Объясни.
Тим усмехнулся – почти без улыбки.
– Объяснить можно только одним способом: рассказать, откуда я это знаю.
Марго почувствовала, как внутри все насторожилось. Словно ей предложили открыть дверь в комнату, куда обычно не водят гостей.
– Расскажи, – сказала она.
Тим помолчал. Потом медленно, будто вытаскивая слова из глубины, начал.
– У меня был отец, который считал, что ребенка нужно «закалять». – Тим произнес это спокойно, но в спокойствии была сдержанная усталость. – Закалять – значит ломать. Чтобы потом «не ныл».
Марго почувствовала, как по коже проходит холодок. Слово «ныл» снова вспыхнуло, но уже в другом контексте: как приговор, которым взрослые прикрывают чужую боль.
– Он не бил меня каждый день, – продолжил Тим, и эта фраза прозвучала особенно страшно, потому что в ней было оправдание, как будто он все еще пытается не обвинять. – Он бил редко. Но правильно. Чтобы я помнил.
Марго невольно задержала дыхание.
Тим говорил не драматично. Не так, как рассказывают, чтобы вызвать жалость. Он говорил так, как говорят люди, которые давно поняли: жалость ничего не меняет.
– Мать… – он запнулся на секунду. – Мать работала. Или делала вид, что работает. В нашем доме всегда было ощущение, что никто никого не держит. Мы жили рядом, но каждый был сам по себе.
Марго подумала о своей маме – занятой, карьерной, далекой. Подумала о бабушке, которая закрывала собой пустоту. И вдруг поняла: у Тима бабушки не было. Или была – но не спасла.
– Отец любил говорить: «Правда – для слабых». – Тим произнес это так, будто цитирует чужую философию, которая вросла в него, как заноза. – Он считал, что, если ты говоришь честно, значит, даешь себя ударить. А бить тебя будут всегда.
Марго молчала. Внутри у нее поднялось то самое чувство, которое она ненавидела: бессилие перед чужой болью. Хотелось сделать что-то, а сделать было нечего.
– Я рано понял, что лучше молчать, – продолжил Тим. – Лучше не показывать. Не жаловаться. Не просить. Даже не мечтать вслух. Потому что мечта – это тоже уязвимость. Ее легче всего сломать.
Марго вдруг вспомнила, как сама с детства прятала свои тексты. Как боялась показать. Как держала все внутри, пока не задохнулась и не отправила заявку на шоу. И теперь, сидя рядом с Тимом, она чувствовала: их страхи похожи, но причины разные. Ее держала бабушка. Его держало отсутствие.
– Я ушел из дома в семнадцать, – сказал Тим. – Не «уехал учиться». Не «переехал». Ушел. С пакетом вещей. Без плана. Просто однажды понял: если останусь, то либо стану таким же, либо перестану быть вообще.
Марго сглотнула.
– Куда ты пошел? – спросила она тихо.
Тим усмехнулся.
– Сначала – куда угодно. Потом – куда получится. Снимал комнату у женщины, которая не задавала вопросов, пока я платил. Работал, где придется. Подметал, таскал коробки, раздавал листовки. И писал.
Марго подняла на него глаза.
– Писал?
Тим кивнул.
– Да. – Он сказал это так, будто признавался в чем-то стыдном. – Писал ночами. На старом ноутбуке, который еле включался. Я писал не потому, что хотел стать писателем. Я писал потому, что иначе бы… – он не договорил, но Марго поняла.
Именно так писала она сама. Не от вдохновения, а от невозможности молчать.
– Первые тексты были как шрамы, – продолжил Тим. – Я писал про двор, про подъезды, про то, как люди кричат ночью, и никто не вызывает полицию. Про то, как дети становятся взрослыми не по возрасту. Про то, как тебя можно сломать без следов.
Марго слушала и чувствовала, как внутри меняется ее взгляд на него. Тим переставал быть «редактором проекта». Он становился человеком, который выжил. И который теперь не верит, что можно выжить иначе.
– Ты показал их кому-нибудь? – спросила Марго.
Тим кивнул. И в этом кивке было что-то тяжелое.
– Да. Я показал их одному человеку. Он был… вроде наставника. Сказал, что у меня есть голос. Но голос надо «воспитать». – Тим усмехнулся. – Они всегда любят это слово. «Воспитать». Как будто ты собака. Как будто тебя надо дрессировать, чтобы ты был удобным.
Марго вспомнила свои правки, гладкие фразы, исчезнувшую боль. Вспомнила «адаптация». И вдруг все стало ясно – страшно ясно.
– И он… – начала Марго.
– Он сделал мои тексты читаемыми, – сказал Тим. – И мертвыми.
Марго закрыла глаза на секунду.
– И тогда ты понял… – тихо сказала она.
Тим посмотрел на нее. В его взгляде было что-то острое, как у человека, который слишком хорошо знает, о чем речь.
– Я рано понял, что честность – опасна, – сказал он. – Она делает тебя уязвимым. Она делает тебя ненужным рынку. Она делает тебя… неудобным.
Марго сидела на ступенях, слушала и чувствовала, как внутри растет странная смесь: сочувствие, злость и страх. Сочувствие – потому что ему было больно. Злость – потому что его сломали. Страх – потому что сейчас пытались ломать ее, теми же мягкими руками.
– Тогда почему ты здесь? – спросила Марго.
Тим отвел взгляд.
– Потому что я выбрал выживание, – сказал он тихо. – И привык. А привычка – самая крепкая цепь.
Марго молчала. Ее сердце билось ровно, но внутри было ощущение, что она стоит на краю чужого опыта и смотрит вниз.
Она вдруг поняла, почему вчера молчание Тима было таким болезненным: он молчал не из равнодушия. Он молчал как человек, который знает, что спор может стоить тебе места, денег, воздуха. Как человек, который однажды уже потерял все и больше не верит в героизм.
И все же…
Марго посмотрела на него и сказала тихо, без обвинения:
– Но я не хочу жить так.
Тим поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на страх – не за себя.
– Я знаю, – ответил он. – Именно поэтому я и… – он не договорил.
Марго догадалась сама: поэтому он и предупреждает. Поэтому он и рядом. Поэтому он и смотрит на нее так, будто видит в ней себя, которого у него больше нет.
Тишина на лестнице стала густой. Где-то внизу хлопнула дверь. Мир продолжал работать.
Марго встала первой.
– Спасибо, что сказал, – произнесла она.
Тим кивнул, не двигаясь.
– Теперь ты понимаешь? – спросил он тихо.
Марго задержалась на секунду у перил.
– Я понимаю, – сказала она. – Но это не значит, что я соглашусь.
Тим усмехнулся – почти нежно, будто в этой упрямой фразе было что-то, чего ему самому давно не хватало.
– Вот это и опасно, Марго, – сказал он. – Это и есть твое настоящее.
Она пошла по коридору, а в груди у нее было странное чувство: будто кто-то открыл перед ней карту, на которой обозначено, где кончается выживание и начинается жизнь.
Глава 24 «Ломка»
После разговора на лестнице Марго весь день ходила с ощущением, будто внутри нее появилась новая прозрачность.
Раньше Тим был для нее линией судьбы – случайной встречей в метро, теплым голосом в городе-монстре, потом – неожиданным «редактором» в проекте и еще более неожиданным молчанием. Теперь он стал человеком с историей, и эта история была не красивой, не «литературной». Она была такой, как бывает настоящая жизнь: без благородных сцен, без музыки, без правильных выводов.
Марго слушала его вчера – и сегодня уже не могла смотреть на правки в своем тексте так же. Ей казалось, что она видит не только свою страницу, зачеркнутую красным, но и его – ту самую, первую, где кровь превращают в типографику.
Тим не писал ей и не искал ее взглядом в коридоре. Он будто снова ушел в свою привычную тень. Но теперь Марго знала: это не холодность. Это способ держать себя в руках, чтобы не рассыпаться.
К вечеру, когда офис опустел и в воздухе стало меньше чужих голосов, Тим вдруг подошел сам – тихо, как всегда.
– У тебя есть время? – спросил он.
Марго кивнула.
– Есть.
Он не повел ее на лестницу в этот раз. Повел в маленькую переговорку в конце коридора, куда редко заходили. Там стоял круглый стол, два стула и забытая на подоконнике вазочка – пустая, как символ того, что здесь никто не задерживается надолго.
Тим закрыл дверь, но не сел сразу. Он стоял, будто собирался уйти через минуту, если ему станет тяжело.
– Я вчера сказал не все, – произнес он наконец.
Марго не перебивала. Она знала: такие вещи нельзя торопить.
Тим сел. Локти положил на стол, пальцы сцепил. Смотрел не на нее, а на свои руки – как будто руки помнили больше, чем голова.
– Когда я начал писать, мне казалось, что это единственное место, где я могу быть честным, – сказал он. – В тексте я не притворялся. Не улыбался. Не соглашался. Я писал так, как слышал жизнь: грубо, с царапинами.
Марго кивнула. Ей вдруг вспомнились собственные ночи – когда она писала не ради красивой фразы, а ради того, чтобы не задохнуться.
– Потом меня заметили, – продолжил Тим. – Не сразу. Сначала просто кто-то сказал: «у тебя есть голос». Знаешь, когда тебе это говорят впервые… – он усмехнулся без радости. – Это как будто ты вдруг не мусор.
Марго почувствовала, как внутри что-то болезненно отозвалось. Она понимала. Понимала слишком хорошо.
– Этот человек предложил помочь. Редактор. Наставник. Называй как хочешь. Он принес мои тексты и начал править. Сначала аккуратно. Убирал повторы, вычищал шероховатости. Я даже благодарен был. Это выглядело как забота. Как будто кто-то впервые держит тебя не за горло, а за руку.
Тим на секунду замолчал.
– А потом началось настоящее, – сказал он тихо.
Марго напряглась.
Тим достал телефон, что-то быстро нашел и показал ей экран. Там был кусок текста – короткий абзац, с отметками, комментариями. Марго не могла прочитать все, но увидела самое главное: красные вычеркивания, серые замененные слова, зеленые пометки «слишком жестко», «перегиб», «читатель уйдет».
– Видишь? – спросил Тим. – Это уже не про текст. Это про контроль.
Марго смотрела на экран и чувствовала холод. Она видела это в своих правках – и теперь понимала: механизм один, просто руки разные.
– Мне говорили, что я должен быть умнее рынка, – продолжил Тим. – Не бодаться, не упираться. «Умный автор» – это тот, кто умеет пройти между зубами системы и остаться целым. Меня учили быть… гибким. Пластичным.
Марго горько усмехнулась.
– А ты… стал?
Тим кивнул.
– Сначала я сопротивлялся. Спорил. Доказывал. А потом понял, что спор – это роскошь. Когда у тебя нет денег, когда ты живешь на съемной комнате и считаешь монеты, когда тебе никто не звонит, когда в телефоне тишина… ты начинаешь думать иначе. Не о том, что правильно. А о том, что возможно.
Марго слушала и представляла: молодой Тим, голодный, уставший, с текстами, которые были его единственным достоинством. И вокруг – взрослые, уверенные люди, которые говорили: «мы сделаем из тебя автора». Это звучит как спасение. А иногда спасение – это клетка.
– Я согласился, – сказал Тим. – Потому что мне хотелось выжить. Потому что мне казалось, что если я соглашусь чуть-чуть, то потом верну свое. «Сейчас подстроюсь – потом напишу как хочу». Так себя уговаривают все.
Марго почувствовала, как в груди сжимается. Она знала этот соблазн. Она сама стояла на его краю.
– Мои тексты стали… приличнее, – продолжил Тим. – Они стали читабельными. Проходимыми. Их начали публиковать. Меня начали звать. Ставить в подборки. И я впервые почувствовал, что у меня есть место.
Он усмехнулся – сухо.
– Только это место было не мое.
Марго молчала. В переговорке было тихо, только где-то далеко работал кондиционер.
– Самое страшное, – сказал Тим, – что ты не замечаешь, как тебя обезличивают. Тебе кажется, что ты все тот же. Что ты просто научился ремеслу. Но потом однажды открываешь свой же текст – и не узнаешь себя.
Марго вздрогнула: это было ровно то, что случилось с ней вчера ночью, когда она открыла исходник и увидела, насколько «отредактированной» стала ее опубликованная версия.
– И в этот момент появляется пустота, – продолжил Тим. – Потому что ты понимаешь: читают тебя, но не тебя.
Марго посмотрела на него. Хотела что-то сказать, но слов не было.
Тим вдруг поднял глаза. В его взгляде было то, чего раньше она не видела – уязвимость. Настоящая. Та, которую невозможно «адаптировать».
– Я потерял первую любовь из-за этого, – сказал он тихо.
Марго замерла.
– Расскажешь? – спросила она так мягко, как могла.
Тим на секунду закрыл глаза, будто собирался с силами.
– Ее звали Ася, – сказал он. – Она была… как ты. Только еще резче. Она ненавидела фальшь. Могла уйти посреди разговора, если чувствовала ложь. И… – он усмехнулся, но это была боль, а не улыбка, – она верила в меня больше, чем я сам.
Марго почувствовала, как у нее внутри что-то тревожно откликается. Она вдруг поняла, почему эта история важна: в ней скрывался ответ на вопрос, который она боялась задавать Тиму – на чьей ты стороне?
– Когда меня начали публиковать, когда у меня появились деньги, когда я стал «перспективным», – Тим говорил медленно, – мне казалось, что все хорошо. Что я наконец-то выбрался. И я начал вести себя… иначе. Говорить иначе. Думать иначе.
Марго не перебивала.
– Ася сказала однажды: «Ты стал гладкий». – Тим произнес это слово с отвращением, как будто оно пахло чужой кожей. – Я тогда рассмеялся. Сказал: «Это взросление». А она посмотрела и ответила: «Нет. Это сдача».
Марго почувствовала, как по спине пробежала дрожь.
– Я обиделся, – продолжил Тим. – Понимаешь? Я обиделся, потому что она не восхитилась моим успехом. Потому что она видела то, что я прятал даже от себя.
Он снова замолчал. Сжал пальцы сильнее.
– Потом был вечер. Мы поссорились. Она сказала: «Я не могу любить человека, который врет себе». И ушла.
Марго ждала продолжения, но Тим только выдохнул.
– Я не догнал ее, – сказал он. – Потому что в тот момент мне казалось, что она драматизирует. Что она не понимает «реальности». Я выбрал рынок. Выживание. Взрослость. Выбрал быть «умнее».
Марго тихо спросила:
– А потом?
Тим усмехнулся – коротко.
– Потом я понял, что стал другим. Не сразу. Через месяцы. Когда однажды сел писать – и не смог. Потому что внутри было пусто. Потому что я давно писал не из себя, а из ожиданий.
Марго слушала, и в ней поднималось странное чувство: не жалость – ясность. История Тима была не только про него. Она была про предупреждение.
Марго посмотрела на него и сказала тихо:
– Ты выбрал выживание вместо бунта.
Тим кивнул.
– Да. – И добавил почти шепотом: – И теперь всю жизнь расплачиваюсь тем, что боюсь бунтующих.
Марго почувствовала, как у нее внутри снова вспыхивает тот самый протест – не против Тима, нет. Против того, что делает с людьми система: заставляет выбирать между правдой и воздухом.
Она поднялась со стула.
– Спасибо, что рассказал, – сказала Марго.
Тим тоже встал. Они стояли напротив друг друга – не как редактор и стажер, не как «случайные знакомые», а как двое людей, которые знают цену слова.
Марго вдруг поняла: его молчание – не слабость. Это шрам. Он молчит там, где когда-то сказал слишком много и потерял все.
Но она – не он. И она не хотела его повторить.
– Я не хочу стать гладкой, – сказала Марго тихо.
Тим посмотрел на нее внимательно. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх – и на уважение.
– Тогда тебе придется пройти через огонь, – ответил он. – Потому что гладкость – это всегда обещание безопасности.
Марго кивнула.
Она вышла из переговорки и вдруг почувствовала: у нее внутри как будто стало меньше тумана. Да, впереди – боль. Да, впереди – выбор. Но теперь она знала, чем заканчивается компромисс, если его называют «умом».
И, наверное, впервые за долгое время Марго была благодарна страху. Потому что страх – это тоже правда. Главное – не позволить ему стать хозяином.
Глава 25 «Близость»
Они не договаривались.
Это было важно – отсутствие договоренности, отсутствие заранее выстроенного смысла. Все, что случилось в тот вечер, произошло не потому, что «так должно быть», а потому что больше некуда было деваться от накопившейся тишины.