Мэтти любого заворожит своей кажущейся нормальностью и обаятельной улыбкой. Красивый, образованный. Убийца, нарушающий все клише. Он не был одиночкой, не был замкнут, имел хорошую работу.
Подруга у него тоже была, и здесь ничего подозрительного. Недавно на DVD вышел простенький фильм о его взаимоотношениях с моей мамой. Продюсерам прилетело за то, что на роль убийцы они позвали настоящего красавчика. Весь «Твиттер» шумел о том, каким подчеркнуто неотразимым показали Мэтти и как невыносимо это было для родственников его жертв.
Только встревоженная общественность упустила главное: у него и сейчас нет отбоя от фанаток, которые заваливают его трусиками и порно, и по-настоящему оскорбительным для погибших женщин было бы показать Мэтти отталкивающим, переврать историю. В конце концов, будь он неказистым троллем, едва бы ему удалось привлечь своих жертв, втереться в доверие. Мне ли не знать.
Мэттью Мелгрену.
Глаза скользят дальше по тексту, дышать все тяжелее. Дойдя до конца, обращаюсь к маме. Голова раскалывается, во рту пересохло.
– Я рассталась с Томом. – Нужно говорить не об этом, но я должна собраться с мыслями.
– Софи, мне так жаль… Что случилось? Хороший вроде парень…
Фыркаю:
– Все они поначалу милые.
Слова повисают в воздухе, вызвав в нашей памяти одно и то же лицо.
– Он тебя обидел?
Я смеюсь, но без души.
– Сказал, что мне нужно чаще носить юбки.
– Софи, Софи…
Любому такой ответ показался бы глупостью, но я уверена, что мама меня понимает. Я с такой же уверенностью знала, что она горстями пьет таблетки, еще до того, как зависимость стала отражаться на речи.
– Ты мне не все сказала, верно?
Как всегда, мама видит меня насквозь. Какой смысл что-то скрывать, особенно сейчас?
– Мне пришло письмо. Из Бэттлмаута.
– Мэтти…
Даже сейчас, спустя столько лет после всего, что случилось… В ее шепоте – тоска, метание, неугасшая любовь… Я тут же вспоминаю о перочинном ножичке с перламутровой рукоятью, который храню в ящике комода. Боль помогает изгнать чувство вины, приносит облегчение. Боже, да я как собака Павлова!
Моей немецкой овчарке Бастеру тоже не чужды рефлексы. Каждый раз, когда раздается крик, неожиданный грохот или удар, он чувствует мое настроение и утыкается носом мне в ногу. Я треплю его за уши. «Хороший пес».
– Мэтти умирает, – говорю я маме без намека на радость или сожаление. – Рак поджелудочной.
– Сколько осталось?
Пожимаю плечами:
– Пара недель. Может, меньше. – Набираю побольше воздуха и медленно выдыхаю. – Пишет, что хочет поговорить. Увидеться.
– Сознаться?
В ее голосе слышится надежда, отчаянная потребность поставить точку. Мурашки по коже. Мне это необходимо не меньше, и все же…
– Возможно, но кто его знает… Он до последнего твердил, что не тот, кого все ищут.
– Ты поедешь?
– Не уверена.
Жажда получить ответы. Ужас перед правдой.
Опускаю взгляд. Руки трясутся, а с ними – крепко сжатое в кулаке письмо.
Глава 2
– Мне тоже пришло письмо, – говорит мама.
– От Мэтти?
– Нет. – В ее интонации проскальзывает разочарование, но она быстро берет себя в руки. – От тюремного капеллана по имени Билл.
– Старого?
– Что?
– Ничего. Извини. Не обращай внимания.
Старый Билл – из британского сленга[1 - Одно из прозвищ полицейских.]. Ей, как американке, он до сих пор чужд. А я так и не научилась спокойно переносить дискомфорт.
Когда нервничаю, начинаю глупо шутить. Мой психолог Дженис называет это защитным механизмом. Очередная уловка, чтобы уйти от реальности. За долгие годы я выучила немало таких приемов.
На одном из стикеров, расклеенных мамой по дому, написано: «Хватит обороняться. Пусть все видят настоящую тебя».
Ага, конечно.
– И что же сообщил этот капеллан? Билл.
– Что избавление в прощении. Что мне станет лучше, если я смогу отпустить обиду. Что я сама себе причиняю боль.
– Господи Иисусе.
– Не богохульствуй.
Не сомневаюсь, что эти двое – мама и капеллан – нашли общий язык.
– Надеюсь, ты сказала ему, куда засунуть свою проповедь о прощении.
– Я не ответила, но письмо сохранила. – Это мне уже известно, письмо она держит в коробке с фотографиями. – Если хочешь, прочитай.