– Пусть будет 200, эклер оставь себе, я на диете.
Он зачеркнул свою фамилию в техпаспорте, и мы заполнили договор продажи. Он дважды пересчитал купюры, убрал их во внутренний карман куртки – треть моей первой зарплаты! – а перед тем, как уйти хлопнул меня по плечу так сильно, что я чуть не лишился руки. Бросив сумку на заднее сиденье, я приклеил букву «А» и стартовал.
Парижские улицы забиты, я то и дело торможу на красный свет. За рулем я впервые с тех пор, как получил водительские права, – в столице передвигаюсь на метро.
Завтра будет два месяца, как я работаю. В старших классах учителя уговаривали учиться дальше, но у меня не было выбора. Имея сертификат о профессиональной подготовке, я получаю около половины минимального заработка. В кондитерской сразу предупредили: на постоянную работу после получения диплома не рассчитывай. Но работы хватает. Я способный – там, где жил раньше, все обожали мои пирожные, требовали их при каждом удобном случае, а меня не надо было уговаривать. Наверное, теперь скучают по ним.
Кто-то сигналит, в зеркале заднего вида беснуется молодой парень в ретроавто. Поворачиваю ключ в замке зажигания, жму на газ, машина кашляет, пробую еще раз, она заводится, когда загорается желтый. Я трогаюсь и машу скандалисту. Он в ответ поднимает вверх средний палец.
В Монтрее оказываюсь с наступлением ночи. Нахожу место на улице Кондорсе, напротив домика с синими ставнями. Достаю из сумки сандвич, купленный у Валери за два евро. Она собиралась его выбросить, но на вопрос: «Можно заплачу завтра?» – раздраженно зашипела. Руку даю на отсечение, что скупердяйка использует туалетную бумагу с обеих сторон.
Начинается дождь, проверяю дворники – не работают. Плевать… Я не собираюсь ездить на этой колымаге. Устраиваюсь на заднем сиденье, кладу голову на рюкзак, накрываюсь пальто, втыкаю наушники и слушаю последний диск Гран Кор Малада[2 - «Гран Кор Малад» – «Большое Больное Тело» (фр.), настоящее имя Фабьен Марсо (род. в 1977-м) – французский слэм-поэт и автор-исполнитель.]. Закуриваю самокрутку, которую берег с утра, и закрываю глаза. Давно так хорошо себя не чувствовал. Сегодняшнюю ночь не придется спать в метро. За двести евро я купил дом.
Ирис
В два года я упала с деревянной лошадки, катаясь на карусели. Отец плохо меня пристегнул, его отвлекла моя мать, которая, сидя на скамейке, кричала, чтобы он держал меня крепче. Я сломала запястье, мне сделали операцию и наложили швы. Мама злилась на отца, папа злился на мать, я злилась на лошадку. Так появился мой первый шрам.
В шесть лет, не желая уступить кузену пальму первенства, я что было сил мчалась на войлочных коньках по бабушкиному паркету. Моя нижняя губа «расступилась» без вмешательства Моисея[3 - И простер Моисей руку свою на море, и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь и сделал море сушею, и расступились воды. И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону (Исх. 14, 21–22).]. В больнице ее склеили кусочками пластыря. Добро пожаловать, шрам № 2.
В семь лет абрикосовый пудель наших соседей откусил кусочек от моей икры. Шрамов стало три.
В одиннадцать лет, на уроке английского, я согнулась пополам от сильной боли, не дослушав вопрос учительницы.
Она приняла это за уловку, чтобы не отвечать, и не отпустила меня в медицинский кабинет. На следующее утро меня прооперировали по поводу аппендицита, и я стала любимицей училки, которая чувствовала себя виноватой. Привет, шрам № 4.
В семнадцать лет мне удалили родинку на щеке. Она выпирала и уродовала лицо, казалось, что к коже прилип «Коко Попс»[4 - Речь о шоколадных шариках «Coco Pops».]. Мне сделали пять обезболивающих уколов и наложили шесть швов. Это был мой пятый шрам.
В двадцать два года я проснулась однажды утром с болью в копчике, из-за которой могла передвигаться только как тюлень на ластах. При осмотре врач обнаружил абсцесс, последовала немедленная операция. Анестезия подействовала слабо, я думала, что умру, но, проснувшись, увидела потолок и убедилась, что жива. В течение трех недель толстая повязка смягчала боль, когда я садилась. Шрам № 6 занял свое место.
В двадцать шесть лет я загорала на пляже, порыв ветра вырвал из песка зонт моего соседа, и он ударил меня по голени. Бедняга рассыпался в извинениях и… пригласил меня на ужин, но я предпочла уехать с пожарными в больницу. Честь имею, шрам № 7.
В тридцать лет я встретила Жереми. И получила восьмой шрам.
Сентябрь
1
Жанна
Жанна опустила поварешку в гусятницу и задумчиво наблюдала, как расходится мякоть овощей.
За пятьдесят лет у них с Пьером выработались стойкие привычки. Она всегда просыпалась первой, выдернутая из сна мрачными мыслями. Так и родилась с этой неистребимой меланхолией, набрасывавшей непроницаемый покров на любые хорошие новости и радостные моменты. Иногда, без всякой видимой причины, она чувствовала, как у нее в животе разверзается бездна и засасывает ее. Она сжилась с этим, как с фоновыми шумами.
Жанна тихонько вылезла из постели, налила себе чаю и перешла в другую комнату, где всегда шила в ожидании, когда встанет Пьер. Они вместе завтракали, вместе собирались и вместе уходили, каждый на свою работу. По вечерам она возвращалась следом за ним, он заходил в булочную, она – в кулинарию, они вместе готовили ужин и вместе смотрели какой-нибудь фильм или передачу.
Уже три месяца Жанна распускала, петлю за петлей, полотно привычек. Множественное число стало единственным. Та же обстановка, те же часы, но все звучало в пустоте. Даже меланхолия исчезла, как будто вся жизнь была тренировкой траура, с которым ей теперь придется бороться. Она стала бесчувственной.
Будин залаяла, когда в дверь позвонили. В дверях стоял почтальон с заказным письмом в руке.
– Пожалуйста автограф, мадам Перрен!
Она выполнила просьбу, пока Будин увлеченно обнюхивала обувь посланца. Эта псина идеально подражала хрюканью свиньи.
Жанна не стала вскрывать конверт, она знала, что в нем. То же, что и в двух предыдущих. На последний звонок она тоже не ответила. Банковскими счетами занимался Пьер, и он не скрывал от нее, что в последние месяцы их финансовое положение стало неустойчивым.
Жанна и Пьер принадлежали к так называемому среднему классу. Зарплаты позволили им в 1969-м купить четырехкомнатную квартиру в XVII округе и жить комфортно – без излишеств, но и не ущемляя себя. Раз в год они путешествовали и делали пожертвования в несколько ассоциаций. Выход на пенсию повлиял на ритм жизни, они отказались от дальних поездок, стали покупать меньше рыбы и мяса, и дела со счетами наладились.
Пенсия по случаю потери кормильца, которую она теперь получала вместо пенсии Пьера, резко ухудшила дело. Банковский консультант посочувствовал Жанне и предложил выход – продать квартиру, что было исключено. Это была не ее, а их квартира. Пьер все еще жил в комнатах, в запахе трубочного табака, пропитавшем стены, в кухонной двери, которую он однажды весенним днем выкрасил в зеленый цвет, и она все еще могла разглядеть в окно его сутулый силуэт.
Жанна положила конверт на буфет в прихожей и позволила Будин забраться к ней на колени, включила телевизор и наугад выбрала канал. Что угодно, только не тишина. На экране молодой человек показывал покупателям комнаты, а голос за кадром озвучил цифры того, что он представил, как бурно развивающийся вид жилья. Заканчивался сюжет слоганом: «Снимайте квартиру на паях – и ваши дела пойдут на лад!»
2
Тео
Как и каждый четверг, меня будят мусорщики. Шесть утра. Я утыкаюсь головой в подушку, которую стащил в «Монопри». Никто ничего не заметил, хотя пришел я с плоским животом, а вышел «на пороге родов». Я не стал хамить, взял самую дешевую. Это был вынужденный шаг: первую ночь я спал головой на рюкзаке и заработал жуткую кривошею. Мой нос смотрит строго влево, а передвигаюсь я боком, как в «Лебедином озере хромоногов». Я не слишком привередлив и привык спать где попало. Хуже всего было в метро – не из-за кафельного пола, а из-за страха: однажды трое воришек хотели отобрать у меня телефон, и я думал, что пропал. В собственной машине куда удобнее.
Я брожу по соцсетям, как и каждое утро. Пришло сообщение от Жерара – его я не открываю. Других нет. Они быстро меня забыли.
Дом с синими ставнями все еще спит, мне нравится представлять себе жизнь в нем. В лицее учителя вечно ругали меня за рассеянность, называли мечтателем. Я не мечтаю, а убегаю. Реальность – моя тюрьма.
За синими ставнями я представляю в спальнях мягкие ковры, в которых утопают ноги, не такие грубые, как коврики в моей машине. Запах ванили, горящих свечей. Фоном звучит музыка, классическая или что-то в этом роде. Ключи на комоде в прихожей, под ним тапочки. Чашка дымящегося кофе на журнальном столике. Мать на диване, все еще в пижаме, по пятому разу читает Ромена Гари. Отец насвистывает в ду?ше. Сын спит под пухлым одеялом на собственной, а не краденой подушке. Кошка мурлычет, растянувшись на животе у хозяина. Черт, черт, черт! Мое воображение подобно рождественскому фильму.
Ищу мотивацию, чтобы встать и одеться. Каждую ночь я раздеваюсь перед сном и накрываюсь старым пальто, которое дал мне Ахмед, когда я уходил. Каждые две недели я стираю в прачечной Красного Креста. Чищу зубы водой из бутылки, умываюсь в пекарне, в обеденный перерыв. Дважды в неделю бесплатно моюсь в муниципальных банях и пользуюсь случаем, чтобы побриться. Всегда ненавидел немытое тело, больше всего мне не хватает регулярного горячего душа. И людей, для которых я бы что-то значил.
Я все еще пребываю в раздумьях, когда меня ослепляет свет. Чей-то кулак бьет по крыше, я понимаю, что это копы, и быстро открываю дверь, потому что стеклоподъемники давно «сдохли».
– Национальная полиция, ваши документы, пожалуйста.
Хочу ответить шуткой, но воздерживаюсь – вряд ли оценят.
Их двое, вполне симпатичные. Объясняют мне, что я должен исчезнуть. За два месяца у меня набралось двенадцать предупреждений, хотя я регулярно перемещаю машину с места на место, но этого недостаточно.
– Вы не можете здесь оставаться.
Я объясняю, что не делаю ничего плохого, что просто хочу отдохнуть, что каждое утро езжу на работу по 9-й линии метро, что прихожу домой вечером, чтобы поспать. Бесполезно – они хотят, чтобы я убрался.
– Почему вы выбрали эту улицу? – спрашивает тот, что помоложе.
Я пожимаю плечами. Они заявляют, что отгонят машину на штрафстоянку, но я их больше не слушаю. На втором этаже дома напротив открываются синие ставни.
3
Ирис
Я смотрю двенадцатую по счету квартиру, еще более жалкую, чем предыдущие одиннадцать, но и здесь победа проблематична. Агент по недвижимости не утруждается, он и двух фраз не сказал, работу за него делает рынок. Человек двадцать толпятся на лестнице, каждый жаждет написать свою фамилию рядом со стареньким звонком. Цена просто неприлично высокая, но какая-то молодая женщина заявляет, что может платить больше. Шумно возмущается бородатый претендент, другие, в том числе я, предпочитают не гнать волну и не высовываются из страха быть обойденными. Я исподтишка наблюдаю за остальными и пытаюсь по одежде и манере держаться определить размер жалованья. У скольких досье лучше моего? Наверняка у девятнадцати.
В Париже мои сбережения быстро растаяли. Студия, за которую я плачу понедельно, выходит дешевле номера в гостинице, но долго я так не протяну.