Голубая стрела
– Вы делаете определенные успехи, лейтенант. На той неделе ринулись на глупейшее задержание, сегодня ловкая бабенка обвела вас вокруг пальца и скрылась. А пустой автомобиль от вас не скрылся?
Сарказм вопроса не дошел до лейтенанта.
– Никак нет. Автомобиль я задержал и на нем приехал сюда.
Подполковник побагровел:
– Вы… вы…
Высказать свое мнение о Мякине Кузнецову помешал звонок телефона. Подняв трубку, подполковник махнул рукой на лейтенанта: «Идите», – и, окончив короткий разговор, обратился к Егорьеву:
– Ваше мнение.
– Либо она сразу же выехала, либо дотемна будет прятаться. Дорог здесь всего две, днем они легко контролируются – автобусом ехать опасно. На горах каждого человека тоже за две мили видно. Дождавшись ночи, она с меньшим риском может предпринять попытку уехать или – пешком через перевал.
– Логично… А все-таки давайте предупредим, чтобы на обоих шоссе встретили и проверили утренние автобусы… – Кузнецов посмотрел на часы: – Еще успеют. Второе. Короткую дорогу через перевал закроем «на ремонт» и весь автотранспорт пустим по береговому шоссе – для облегчения контроля. В-третьих, предупредим погранзаставы о возможном «альпинисте».
Подполковник взялся за телефон спецсвязи и, в ожидании ответа, держа трубку возле уха, сказал Егорьеву, как бы вспомнив:
– К сожалению, все мои попытки сделать из Мякина оперативника тщетны. Передайте делопроизводителю, чтобы заготовили приказ о переводе лейтенанта на канцелярскую работу. Иначе его «деятельность» государству, да и мне тоже, дорого обойдется, – невесело усмехнулся он.
* * *…Войдя в кабинет начальника, дежурный офицер попятился, но Кузнецов жестом остановил его и, закончив разговор по телефону, спросил:
– Ну, что у вас? Давайте.
– Информационное сообщение, товарищ подполковник. В районе у полковника Скворшина военный пост ВНОС засек «цель», не отвечающую на позывные. Два наших истребителя настигли нарушивший государственную границу и пытавшийся уйти обратно самолет иностранного типа, молочно-белой окраски, без опознавательных знаков. Будучи настигнутым, нарушитель не подчинился указаниям истребителей и обстрелял их, после чего был сбит. Машина вспыхнула в воздухе и упала в море. Летчик не выпрыгнул.
– Тоже весело, – мрачно заметил Кузнецов. – Очень жаль, что не выпрыгнул: Скворшину нужно было бы побеседовать с ним. У вас еще что-то есть?
– Так точно. К вам приехал начальник заставы «Береговая» капитан Кушнир.
– Просите его сюда…
Мускулистый брюнет с голубыми глазами, не теряя попусту времени, рассказал о том, что привело его сегодня к подполковнику.
* * *Заступив на пост наблюдателя за морем, ефрейтор Бабаев оглядел влево и вправо от себя и берег. Пограничник обратил внимание на двух «могильников»: орлы упорно кружились над ущельем «Опасным». Ефрейтор сообщил об этом на заставу. Группа солдат, высланная оттуда, обнаружила на дне ущелья изувеченный падением человеческий труп. Учитывая особые обстоятельства, капитан распорядился тело не извлекать и не осматривать, а сам поехал к Кузнецову.
– Пошлете кого-нибудь на место происшествия, товарищ подполковник? – закончил капитан.
– Час от часу не легче! – буркнул себе под нос Кузнецов. – Нет, дорогой сосед, не пошлю – сам поеду.
«Там самолеты нагличают, тут люди радируют, скрываются, разбиваются. И все это, как по заказу, именно в день начала учений флота! Еще какое-нибудь ЧП – и будет «полный набор», – тревожно подумал Кузнецов, звонком вызывая дежурного.
– Старшего лейтенанта Егорьева, майора медицинской службы Веселова и моего шофера с машиной – быстро!
* * *На море зыбь балла на три. Но с высоты тропы, вьющейся по склонам береговых гор, вода казалась лениво-спокойной, бесшумной и безобидно пестрящей «беляками». Даже громада проходящего близ дизель-электрохода «Слава» воспринималась глазом, как крохотная модель на синем стекле.
От спуска без вспомогательных средств предостерегало само название ущелья – «Опасное». Пока солдаты готовили веревки, Кузнецов успел коротенько опросить дежурившего на посту наблюдателя ефрейтора Бабаева и его предшественника: ни тот, ни другой никаких криков о помощи не слыхали. Бдительность пограничников не оставляла сомнений.
Захватив необходимое, капитан Кушнир, майор медицинской службы Веселов, Кузнецов и Егорьев спустились в ущелье.
Дно его составляли серо-зеленые известняки. Местами они были покрыты грязными песками, намытыми дождевыми потоками, местами усеяны большими и малыми глыбами камней, свалившихся с гор. Одним концом ущелье обрывалось в море. Белопенный прибой яростно бился о камень, взметал каскады брызг и наполнял ущелье шумом.
Внизу было намного прохладнее, чем наверху, а воздух насыщен влагой и солоновато-иодистым запахом моря. К этому запаху вдруг примешался другой – сладковатый и тошный. Кузнецов остановился: у большого камня в луже загустевшей крови лежал вниз лицом труп женщины.
– Тщательно осмотрите все, – округло повел рукой Кузнецов, обращаясь к Егорьеву.
Быстро окончив статический осмотр, Кузнецов с майором перевернули труп. Лицо женщины было обезображено, легкое платье – порвано. На коленях, бедрах, торсе и руках свежели ссадины, кровоподтеки и рваные раны. Машинально посмотрев вверх, майор Веселов покачал головой.
– Да-а, с такой высоты упасть…
– Завидного мало, – согласился Кузнецов, тщетно пытаясь найти хоть что-нибудь, указывающее на личность погибшей. – Вы сможете прямо здесь произвести вскрытие? Нам дорого время.
– Можно, как исключение, – согласился майор.
Кузнецов закурил и, сощурясь, стал озирать склоны ущелья. Затем направился к обрыву, заглянул вниз, осмотрелся по сторонам, в раздумье задал начальнику заставы несколько вопросов.
Подошел старший лейтенант Егорьев. Одна брючина у него была порвана, локти и колени – в земле. На лице написаны радость и досада.
– Это Ковальская, товарищ подполковник. Мадам сорвалась вниз оттуда, – указал он на то место, где тропинка, огибающая ущелье по склону горы на большой высоте, прижималась к самому обрыву.
– Человеческих следов в ущелье не обнаружено, а на склоне и внизу найдено вот это, – протянул Егорьев начальнику франтоватую гребенку с фальшивыми камушками, кожаный футляр фотокамеры с каким-то увесистым радиоаппаратом в нем вместо зеркалки и женскую сумочку.
Кузнецов первым делом открыл сумочку. В ней лежали зеркальце, платок, серебряная пудреница, губная помада, деньги, ключ от автомобиля и удостоверение шофера-любителя, вложенное в технический паспорт «Москвича», принадлежащего С. Ковальской. С фотографии в удостоверении на Кузнецова глядело хорошенькое лицо белокурой женщины.
Подполковник нахмурился и отправился к майору.
– Полейте, пожалуйста, – кивнул тот Егорьеву на банку со спиртом и подставил ковшичком пригоршни. – Ну, что я могу сказать, товарищ подполковник? Женщина лет двадцати восьми, нормального телосложения. Рост сто пятьдесят девять сантиметров. Носила обувь тридцать шестого размера, преимущественно на высоких каблуках. Характер перелома ноги и ребер подтверждает падение с большой высоты. Все увечья на теле, конечностях, голове и лице нанесены тяжелыми тупыми и неправильно-ребристыми предметами, какими могли быть камни, встретившиеся на пути в момент скользящего падения. Множественные повреждения внутренних органов, травмы в правой височной и затылочной области являются смертельными каждое само по себе. В силу быстрой последовательности этих повреждений определить их очередность в данных условиях не представляется возможным. Следов насилия и борьбы на теле не обнаружено. Ну, что еще… Да, может, вам пригодится: погибшая ела сегодня мясо, шпроты, булку и овощи.
– Может быть, пригодится, – подтвердил Кузнецов и повернулся к старшему лейтенанту: – Ваши соображения?
Егорьев потряс «фотоаппаратом».
– Радиопередача осуществлялась при помощи вот этой штуки, которая подключалась к приемнику, установленному в «Москвиче» Ковальской, и превращала его в передатчик. Роль «интересного инкогнито» во всей этой истории еще требует своего выяснения, но, учитывая, что «фотоаппарат» находился у Ковальской, «Москвич» с радиоустановкой – тоже, я предполагаю, что передачу вела она лично, а не кто другой.
В итоге намечается такая картина. Закончив передачу, Ковальская уехала в Аштаулу, поставила в пансионате автомобиль и отправилась завтракать. Подкрепилась и тут заметила внимание к себе со стороны лейтенанта Мякина. «Потерять», «забыть» или просто выбросить куда-либо опасную улику – «фотоаппарат» – в людной Аштауле слишком рискованно. Ковальская вынуждена была до поры до времени оставить его при себе. Увильнув от Мякина, она не уехала на автобусе, как мы допускали, а отправилась по береговой горной тропе для того, вероятно, чтобы прежде всего избавиться от улики, бросив «фотоаппарат» в ущелье или в море. И, может быть, именно бросая «фотоаппарат», – женщины не мастаки бросать, – она оступилась и упала.
– Всего вероятней это случайность. Следов борьбы на теле нет, а на самоубийство, да еще таким способом, эта особа вряд ли решилась бы. Да к тому у нее и особых причин еще не было, – пожал плечами капитан Кушнир.
– На самоубийство подобные особы, действительно, редко идут, – согласился Кузнецов. – Ну, что же, нам здесь делать больше нечего. Вы, товарищ капитан, распорядитесь насчет тела? Зыбь утихает, я думаю, лучше будет не тащить наверх, а принять его в шлюпку.
Выбравшись на тропу, он черкнул в блокноте несколько фраз, вырвал лист и вручил Егорьеву. Прочитав задание, тот с удивлением уставился на Кузнецова.
– Ясно? Выполняйте, – улыбнулся подполковник. – А чего вы сюда прикатили? – обратился он к дежурному офицеру.
– Вас догонял, да вот не захватил малость, товарищ подполковник. Только вы уехали – поступило спецсообщение…
Дежурный бросил на седло мотоцикла свои перчатки и, приблизившись к начальнику, тихо закончил:
– При странных обстоятельствах во время испытания в воздухе пропала «Голубая стрела» вместе с летчиком.
Кузнецов изменился в лице:
– Этого только и не хватало! Ну и денек!..
Происшествие в воздухе
Петров чувствовал себя в воздухе прекрасно, «Голубая стрела», как живая, понятливо и чутко отзывалась на каждое движение летчика.
«Голубая стрела» во всех отношениях показала себя отлично. В душе испытателя пели радость и гордость за коллектив замечательных специалистов, воплотивших в этой быстрорежущей небо металлической стреле свои мечты.
Огромное воздушное пространство над аэродромом было сегодня запретным для полетов всем самолетам, кроме «Голубой стрелы». Петрову незачем было поминутно осматриваться и наблюдать за воздухом. Он мог спокойно сосредоточиться на поведении машины, внимательно следить за приборами, что и делал, время от времени переговариваясь с землей, отвечая на вопросы членов комиссии или сообщая им свои впечатления и замечания насчет «Голубой стрелы».
Выписывая огромную восьмерку над сушей и морем, летчик с уважением поглядывал на укрепленный в кабине небольшой баллон с нарисованной на нем голубой стрелой: время полета для обычных машин этого типа уже истекло, а указатель расхода горючего свидетельствовал, что «Голубая стрела» сожгла всего одну пятую своей заправки!
Голубая стрела на баллоне не была случайностью. Ее изображение имелось на всех деталях, блоках и узлах – она удостоверяла принадлежность именно к этой модели самолета. Оберегая рождение машины от посторонних глаз, ее делали по частям в разных концах страны. Какой-либо завод получал «немой» чертеж, по которому изготовлял деталь, клеймил ее стрелой, ставил номер и отправлял по назначению. Таким образом, даже если на заводе таился враг, то он никак не мог узнать, для чего предназначалась эта деталь.
Из разных областей по воздуху, воде и суше эти детали и части свозились на Н-ский аэродром, где в большом приземистом камуфлированном здании особо доверенные специалисты собирали их воедино. Так была собрана «Голубая стрела», так заканчивалась сейчас сборкой «Голубая стрела-2» – самолет-дубль, облетывать который поручили капитану Сергею Сергееву. Новые машины были окрашены не простой, а экспериментальной краской, она пока еще не совсем скрывала самолет от всевидящего ока радиолокатора, но уже значительно ослабляла отражение импульса.
* * *А «Голубая стрела» все летала и летала… «Замечательная машина— окончательно влюбился в нее Петров. – Эх, Наташенька, вот бы посмотрела, какой твой папка самулек оседлал!» – мысленно обратился он к дочурке, которая вместо «самолет» выговаривала «самулек» и рисовала папку обязательно верхом на фантастическом летательном аппарате, похожем на три сросшихся огурца.
Петров радировал на землю: «Машина ведет себя отлично. В технических возможностях и надежности ее уверен. Хочу пойти на высоту». После небольшой паузы (видимо, на аэродроме совещались), получив в ответ «добро» председателя комиссии, летчик включил кислородный аппарат и стал набирать высоту. С высотой Петров постепенно форсировал двигатели – скорость «Голубой стрелы» все возрастала.
Вдруг с самолетом что-то произошло: машину начало трясти – летчику показалось, будто кто-то рванул из его рук штурвал управления. Стиснув зубы, Петров вцепился в него обеими руками. В тревоге бросил взгляд на приборы: указатель скорости лихорадило на скорости звука и – ни туда ни сюда! Уяснив причину, Петров обеспокоился: выдержит ли «Голубая стрела» этакую трясучку? Ощущение было таким, словно безрессорную колымагу мчат по булыжникам ретивые кони – вот-вот оборвутся внутренности!
Напрягая все силы, Петров едва удерживал самолет в прямолинейном полете: машина стала упрямой, плохо слушалась рулей. На секунду сняв со штурвала одну руку, сбавил скорость, самолет успокоился. Петров выровнял его и повел на снижение. Выключив кислородный аппарат, он сдвинул со лба шлем вместе с влажным подшлемником и вытер рукавом лицо. Потом стал осматриваться.
И море и землю застилала дымка. Петров включил радиолокатор: заскользив по экрану панорамного индикатора, голубоватый луч стал вырисовывать контурную карту кромки берега. «Где же это я? Ага, над Малыми глубинами, как будто…»
Не будучи уверенным в точности мгновенной ориентировки, – он ведь был не здешним летчиком, – Петров задержал взгляд на экране радиолокатора. В этот момент «Голубая стрела», как раненая птица, содрогнулась и, накренясь, резко пошла вниз.
Капитан Петров не успел ни ощутить, ни осознать, что произошло – на мгновение он потерял сознание, а придя в себя, ужаснулся: вместо правой плоскости из тела самолета торчали какие-то металлические лохмотья! «Голубая стрела» стремительно и беспорядочно падала.
Голову стискивал какой-то обруч, в глазах плыли радужные круги. Превозмогая тупую апатию, летчик поставил ноги на «стремена» сиденья, рванул справа у бедра красный рычаг и…
«Голубая стрела» врезалась в воду прежде, чем Петров повис в воздухе на стропах. Как катапульта выбросила его вместе с сиденьем из машины, как он опустился на парашюте, – Петров помнил смутно. Окончательно он пришел в себя, когда оказался в воде. Спасательный жилет сработал безотказно. Подтянув за шкертик привязанную к поясу и автоматически уже надувшуюся лодочку, летчик влез в нее, выплескал воду и растянулся на яркооранжевом шелку, тщетно силясь сообразить, что же произошло с «Голубой стрелой».
Петров не видел, не знал, что на него со стороны солнца с большой высоты спикировал самолет молочно-белой окраски без опознавательных знаков. Выбросив в воздух тысячи листов металлизированной бумаги, хищник настиг «Голубую стрелу» и прицельно ударил по ней из пушки короткой очередью. «Голубая стрела» рухнула вниз.
* * *Защищенный от радиолокаторов множеством танцующих в воздухе листов металлизированной бумаги, неизвестный летчик полетел по спирали, наблюдая за «Голубой стрелой». Приборы точно засекли место ее падения в воду. Воздушный пират, досадуя, что не может пользоваться микрофоном, торопливо выстучал ключом в эфир радиошифровку с точными координатами и ринулся прочь.
Воровски сбив над чужой территорией невооруженный самолет, неизвестный авиабандит стал спасать свою шкуру. Он понимал, что сию минуту здесь появятся советские истребители. Пользуясь защитой от радиолокаторов, пират рванулся не прямо к границе, а в сторону – параллельно ей. Расчет его был прост: немедленно умчаться из района места происшествия в неожиданном для погони направлении, а там уже проскочить границу и – поминай как звали!
Человеку, сидящему за штурвалом самолета-пирата, было жутко. Пересечь первоначально советскую границу ему помог буксировщик, отвлекший внимание ПВО на себя. А вот удастся ли сейчас вырваться обратно – вопрос!..
* * *…Невдалеке от места падения Петрова находился район боевой подготовки кораблей флота. Тяжело переживая аварию машины, летчик за себя не беспокоился ничуть: он знал, что корабли или самолеты не замедлят прийти к нему на помощь.
Действительно, едва Петров устроился в своей лодочке, как поблизости, вспахивая обводами синюю зыбь, показалась рубка подводной лодки. Она, видимо, уже нацелилась уйти под воду, но, заметив ярко-оранжевое пятно, взяла курс на потерпевшего аварию. Через минуту лодка была рядом – над крохотным мостиком показались голова и плечи офицера средних лет. Сняв фуражку, он помахал ею летчику.
– Не пострадали?.. Слава богу!..
Двое матросов, один маленький, в синем берете, другой рослый, в бескозырке с золотым тиснением «Черноморский флот», ловко и бережно помогли Петрову выбраться из вертлявой «резинки». На мостик он взошел сам. Капитан третьего ранга – командир лодки – улыбнулся Петрову со всей радостью, какую только могло выразить его властное, выбритое до синевы лицо.
– Прошу, – крепко пожав руку спасенному, указал он вниз и, спустившись следом, задраил за собой рубочный люк.
В районе Малых глубин
Струя воды из брандспойта с силой хлестала по якорной цепи, смывая с нее ил и грязь. В лучах солнца искрились тысячи брызг, веселые ручейки бежали по светлой крашеной палубе. Чистая, поблескивающая цепь, роняя капли воды, сматывалась лебедкой брашпиля.
– Якорь чист! – громко доложил на мостик боцман Агеев.
С высоты мостика капитан-лейтенант Карев придирчиво оглядел еще раз весь корабль и передвинул ручку телеграфа левой машины на «малый вперед». Сторожевой пограничный корабль «БО-555» стал отходить от стенки, направляясь к выходу из бухты Незаметной.
На береговом посту подняли сигнал «добро». «БО» ускорил ход, и вскоре зеркально-гладкая вода бухты сменилась сине-зеленой зыбью моря.
Кроме капитан-лейтенанта Карева, на мостике находились вахтенный офицер – штурман корабля лейтенант Кокорин, заместитель командира корабля по политической части майор Сушко и двое сигнальщиков.
Корабль стало мерно покачивать – шли лагом к волне. Горизонт терялся за легкой дымкой, которая в непосредственной близости не ощущалась совершенно и не мешала волне играть яркими, теплыми бликами солнца. Очень высокий, худощавый Карев с наслаждением вдохнул всей грудью морской воздух и тут же, согнав с лица благодушие, приказал Кокорину:
– Товарищ лейтенант, боевая тревога!
– Есть, боевая тревога! – лихо, с удовольствием отчеканил тот, надавив кнопку.
По всему кораблю раздался громкий, требовательный сигнал. На палубу стремительно высыпали матросы в робах – пробарабанили ботинками по гулким листам палубы, быстро заняли свои места, расчехлили орудия.
Приняв рапорты, лейтенант доложил Кареву:
– Товарищ капитан-лейтенант, корабль к бою изготовлен!
Карев посмотрел на часы:
– Хорошо… Товарищ Сушко, пройдите по боевым постам.
– Есть! – приложил Сушко руку к виску и сбежал по трапу на палубу.
После короткого обхода механиков, радистов, комендоров Сушко вернулся на мостик и доложил командиру корабля, что на боевых постах все безупречно.
По знаку командира лейтенант объявил: «Отбой боевой тревоги. Второй смене заступить на вахту».
Даль задергивалась синей дымкой. Кокорин взял пеленг на едва видимый свинцовый силуэт Хораса и на более близкий мыс Фиолетовый. Корабль продолжал мерно покачиваться с борта на борт.
Карев приказал лейтенанту:
– Определитесь без береговых ориентиров, проложите курс и идите на линию дозора. Как будем выходить – доложите. Прокладку я проверю.
– Есть, – отдавая честь командиру, ответил Кокорин и широко улыбнулся. Эта постоянная улыбка убедительно свидетельствовала, что море, корабль, лейтенантские погоны и двадцать два года от роду – прекрасное сочетание.
Капитан-лейтенант Карев и майор Сушко направились вниз. На третьей ступеньке трапа командир обернулся. Лицо его оказалось почти на одном уровне с лицом лейтенанта.
– Поставь-ка акустика, – неофициально, вполголоса сказал он лейтенанту и, вдруг подмигнув его улыбке, пошел дальше.
Кокорин нагнулся к переговорной трубе:
– Открыть гидроакустическую вахту! Начать поиск в секторе шестьдесят градусов левого и правого бортов.
Искорки этакого мальчишества изредка проявлялись в отношениях между командиром корабля и лейтенантом. Карев был всего на шесть лет старше Кокорина, а кроме того, их связывала давняя дружба. Оба они были сыновьями офицеров, погибших на войне, оба учились в одном Нахимовском училище, затем год – в военно-морском (Кокорин пришел на первый курс, когда Карев закончил третий), встретились уже офицерами, а теперь служили на одном корабле, командовать которым не так давно стал капитан-лейтенант. Карев спрашивал службу со своего «корешка» строже, чем прежний командир, особенно – по штурманскому делу, в каком сам был мастак изрядный. Зато наедине, вне службы, Кокорин подшучивал над рано облысевшим Каревым, называя его «товарищ бывший блондин», чего никогда не позволил бы себе с прежним командиром.
Перешагнув через высокий порог двери в офицерский отсек, майор Сушко на ходу пожал капитан-лейтенанту руку:
– Спасибо.
– За что? – удивился Карев.
– За то, что поднатаскали меня по гидроакустике: сегодня я уже уверенно подошел к этому посту.
– Да полно, – сказал Карев.
Сушко был старше Карева и годами, и партстажем, и даже по званию, что в начале их совместной службы весьма смущало молодого командира корабля. Но теперь Карева и Сушко уже связывала хорошая, хотя и невысказанная дружба и взаимное уважение. Прежде майор служил в подразделениях береговой обороны. Не имея специального морского образования, он охотно перенимал знания у культурного, умного, видящего перспективу Карева, а тот в свою очередь многому учился у Сушко.
* * *Слова русского флотоводца Макарова «в море – дома» как нельзя более относятся к советским морякам-пограничникам. Зимой и летом, в зной и в стужу, в штиль и сильную бурю, когда на береговых постах вывешиваются штормовые сигналы, запрещающие плавание, а все корабли укрываются в бухтах, выходят в море сторожевые корабли пограничного флота. С потушенными огнями идут они на линию дозора и патрулируют морские границы своего Отечества. День и ночь в боевой готовности не смыкают глаз матросы, старшины, мичманы и офицеры – скромные и отважные стражи морских рубежей Родины. Смело ведут они свои корабли, бдительно вглядываются вдаль, стерегут советские воды. Мины, «блуждающие» на пути наших пароходов, «рыбаки» с кольтами за пазухой, воздушные шары с мерзостными листовками, «унесенные ветром» шлюпки, а то и вылезающий из воды «курортник» – со всяким приходится сталкиваться морским пограничникам.
* * *…Обсудив с Сушко план занятий личного состава, капитан-лейтенант Карев на полчаса прилег отдохнуть, затем поднялся на мостик. Погода по прежнему радовала: солнце, легкий морской бриз. Зыбь постепенно исчезала.
Засвистела переговорная труба из радиорубки. Карев выслушал доклад и скомандовал лейтенанту:
– Право на борт, курс сто двадцать!
Лейтенант громко повторил команду рулевому и вместе с майором подошел к командиру.
– Радио с берега: ориентировочно в квадрате 47–95 потерпел аварию военно-морской летчик капитан Петров. Мы идем на линию дозора через Малые глубины, – пояснил им Карев.
– Впритирку к району флотских учений, – подумал вслух Кокорин. – А зачем? Ведь их корабли скорее нас подойдут – там рядом.
– Эх, моряк! – прищурился на него командир. Лейтенант покраснел.
Вопреки ожиданиям в Малых глубинах военных кораблей не оказалось. На горизонте, правда, сигнальщик заметил силуэты двух кораблей, но и они скрылись. До пограничников донеслись лишь раскаты орудийных залпов. «БО» взял курс на линию дозора.
Прозвучала команда обедать. Свободные от вахты моряки заспешили в кубрик. Офицеры тоже направились в кают-компанию, но от борща их отвлек голос сигнальщика.
– Справа, курсовой двадцать. Яркий предмет на воде! Дистанция два с половиной кабельтова!