– Так и спасся, лук весь сгрыз, паразит!
Трансформация иллюзий
Когда я размышляю над теми изменениями в своём сознании что касаются восприятия жизни, отношения к устройству государства и своего места в нем, к догматам сверху и пониманию снизу, почему-то перед глазами встает эпизод давнего студенческого прошлого. Может быть, в этом примере наиболее ярко проявилось разрушение идеалов, или идолов, и возвращение сознания к жестким реалиям повседневности.
Дело происходило на заводе «Кинап» в Одессе в начале 60-х годов прошлого века.
Цех сборки мелких серий представлял собой огромный, с половину футбольного поля, ангар с площадками сборки крупных киноаппаратов, монтажных столов, осветительных приборов и другой техники и рядов верстаков для рабочих. Представьте картину: по проходу между верстаками, подобрав полы синего сатинового халата-тогдашняя спецовка ИТР-выпучив в страхе единственный глаз и вереща диким голосом что-то похожее на «Помогите, караул, убивают!!!» несется старый, лысый, сухой как перечный стручок, мастер Исаак Моисеевич. За ним с килограммовой кувалдочкой, свирепым лицом и криками- «Убью, сволочь! Я эти деньги ЧЕСТНО!!! Заработал!» мчится, и уже догоняет, молодой рабочий Коля Микалян. До смертоубийства, слава Богу, дело не дошло. Старшие товарищи перехватили террориста. Бедного Моисеича еще долго поили водой и уговаривали не выносить сор за пределы цеха. А он всё приговаривал; – «Войну прошел, глаз потерял, но так близко к погибели не был!»
Предыстория этого события такова. В то время на дневные отделения ВУЗов принимали абитуриентов только с двухлетним стажем работы в народном хозяйстве или после армии. У меня со товарищи не было ни того ни другого. Мы поступили прямо со школьной скамьи, и нас на полтора года отправили на вечерний факультет. Распределили нас по предприятиям родственного будущей профессии профиля (мы учились по специальности киноаппаратура). За три семестра мы должны были заработать недостающий стаж и, главное, убедиться в железной необходимости тщательного усвоения институтской программы.
Мы с моим одноклассником, а теперь одногрупником по институту, Валерой попали учениками слесарей в этот цех на Кинапе. Могли бы нас с полным правом зачислить и как рабочих 1 разряда, ведь мы в школе 2 года на уроках производственного обучения прошли курс «Слесарного дела с основами материаловедения» и были аттестованы по второму разряду. Но заводское руководство сослалось на внутренние инструкции, положило нам 35 рублей в месяц ученических и 3 месяца на подготовку к экзамену на 1 разряд. Мы сильно не возражали. С ученика не требовали нормы выработки-всё что мы делали шло в зачет наставнику. Да и оплата была на целых 7 рублей выше, чем стипендия на 1 курсе.
Где-то в одно время с нами пришел в цех таким же учеником и Коля Микалян (все его, конечно, величали Микоян). Было ему уже под 30 лет. Он оказался семейным человеком с женой и двумя дочерями. Держался он скромно. С упорством осваивал азы слесарного мастерства, хотя было видно, что оно ему в новинку. С коллегами по цеху близко не сходился, тем более не «соображал» с работягами после работы. Но постепенно как то сблизился с нами и поведал свою историю. В Одессу он приехал уже семейным. Родственники и земляки устроили его на довольно денежную работу официантом в ресторан гостиницы “ Красная”, что в начале Пушкинской улицы. Это был второй после “Лондонского” отель в городе по престижу и удобствам. Ресторан славился шикарной отделкой в красных тонах и приличной кухней. Работал Коля старательно, был на хорошем счету. Но его подвела мятежная душа, жаждущая справедливости. Как всегда и везде в ресторанах значительную долю дохода официанта составляют чаевые. Но ресторанное начальство вполне справедливо считало, что оставлять все чаевые в руках тех, кто их непосредственно получает в руки, то есть официантов, слишком «жирно». Поэтому Коля и его братья по цеху должны были делиться прибылями с администратором, тот с зав. залом, далее с директором и т. д. Кто был «конечным бенефициаром» этих ручейков, текущих помимо зала еще и от оркестра, с кухни, швейцаров и т. д. не знал никто, но все догадывались, как сейчас догадываются о бенефициарах офшоров владеющих российскими банками и компаниями. Колина служба текла по давно налаженным не им правилам. Всем было хорошо. Коля приносил домой вполне приличный доход. Жена не работала. Девочки учились в хорошей школе, занимались музыкой и танцами. Семья снимала приличное жилье, и копили на кооператив.…Но внутри Колиного горячего нрава зрел и зрел протест против несправедливого, по его мнению перераспределения честно заработанных ИМ чаевых. После нескольких мелких стычек Коля инициировал грандиозный скандал. Бросил на стол заявление «по собственному» и ушел в ПРАВИЛЬНУЮ жизнь учеником слесаря с 35 рублями в месяц!
Живя на сделанные в «тучные ресторанные годы» заначки, Коля честно постигал три месяца азы слесарного мастерства и мечтал о том времени, когда он, сдав на разряд, будет честно зарабатывать своим трудом.
Когда мы в конце первого месяца работы слесарями 1-го разряда пошли «закрывать наряды» – сдавать документы с подтверждением выполненных за месяц работ-на руках мы имели нарядов примерно на 60 рублей. У меня было что-то рублей 68, а у моего друга 55. Разница зависела от ряда обстоятельств: выгодные или нет попадались работы, какие расценки были установлены на те или иные партии обрабатываемых нами деталей. Это называлось сдельной оплатой труда, непонятной и глупой выдумкой социалистической системы.
Наш мастер молча вытащил из моей стопки нарядов один, рублей на шесть, и спокойно его порвал. На мой недоуменный взгляд он лениво пояснил, что по первому разряду 60 рэ. вполне нормально, а отличную от негласного стандарта сумму «наверху» не поймут. Зато другу Валере он достал чужой пятирублевый наряд и присоединил к его стопке, тем самым подровняв несправедливости нормировщиков. Мы ничего против не имели. Шестьдесят рублей для студента это почти предел мечтаний!
Коля Микоян «накосил» за месяц аж 78 рублей. Это были его первые честно выстраданные, трудовые рубли! Не удивительна и его реакция на манипуляции, которые по традиции произвел над его нарядами его мастер Исаак Моисеевич!
После этого наши с Колей дороги разошлись. Он уволился с завода, а мы продолжали зарабатывать стаж и впитывать опыт производства. Первым делом мы выяснили, как можно приподнять разрешенный негласный порог нашего заработка. Нам с удовольствием пошли навстречу, предложив «очень ответственную работу» – обрубку и зачистку крупногабаритных изделий после литейного цеха. На серийных производствах эту черную и ужасно шумную работу выполняют бригады глухонемых. Они ни черта не слышат, зато получают хорошие по тем временам деньги. А так как у нас цех был мелкосерийный, литья было мало, глухих не заводили, а давали эту работу в нагрузку. Старые спецы с высокими разрядами чурались этой нагрузки. Тут-то им на выручку и пришли мы. Работали мы за стеной цеха во дворе. Это давало нам еще и определенную свободу. Можно было даже иногда по очереди прогулять. А если кто спрашивал, где твой друг придумать удобную отговорку-живот заболел или к нормировщикам пошел. Кстати, к нормировщикам мы заглядывали часто. Обычно получив партию литья с расценками на ее обработку-время операций и их стоимость —,мы выбирали самый корявый экземпляр и с негодованием предъявляли его девочке нормировщице. Ты что не видишь, какие бугры! Здесь пневмозубилом не возьмешь, турбинкой надо обдирать! Это часа полтора! Минимум! А у тебя 36 минут! Сама встань и покажи за 36 минут! Обычно после небольшой торговли расценки приводились «к норме» и мы на всей партии выигрывали или деньги, или не менее приятное время. Зарабатывали мы уже по 90 – 110 рублей. Могли бы и больше, но знали меру.
Так приобретался опыт реального производства, и выветривалось из головы расхожее мнение о необходимости прилежно учиться. Наблюдая за повседневной деятельностью цеховых инженеров, было ясно, что их работа и те науки, что мы грызли по вечерам в аудиториях, находятся на разных полюсах и сосуществуют как параллельные прямые, которые по Эвклиду не пересекаются. Приходила уверенность-учеба в институте есть средство добыть диплом. И не важно, что останется в голове. Жизнь ставит перед специалистом свои, неведомые чистой науке задачи. Как реализовывался проект под кодовым названием «Добыча диплома» расскажу в следующих очерках.
С Колей Микаляном судьба еще раз всё-таки свела. Года через два, уже студентами дневного факультета, гуляли мы небольшой компанией по обрывистому берегу моря в районе пляжа «Отрада». Погода была великолепная-весна в Одессе-с цветущей акацией, голубым небом, синим морем. Как всем молодым хотелось петь, веселиться, летать…и кушать. А в карманах у студентов только звон мелочи. От заводских зарплат одни воспоминания, а стипендия давно «освоена» да и не все получали. Вдруг (как часто в рассказах приходит на помощь это ВДРУГ! Иногда, правда и не на помощь). Но в нашем случае ВДРУГ было вполне кстати. Откуда-то с верхних дорожек раздался отчетливый крик-Ребята! Это Вы!? Как давно не виделись! Это я, Коля, идите сюда! Поверх кустов торчала сияющая физиономия Коли. Мы поднялись вверх по склону и нашли приличную летнюю шашлычную-павильон. Коля раздувал угли в мангале. Был он в подобающей заведению белой, слегка засаленной курточке и поварском колпаке. – Как я рад Вас видеть – повторял он, обнимая нас, – сейчас шашлык будем кушать! На наше смущение отсутствием средств он обиделся-да Вы что! Разве я с друзей деньги возьму! Угощение было великолепным, шашлыки отменными, водка холодной. Посетителей кроме нас не было, и Коля без помех поведал нам о своём житье-бытье. После заводской эпопеи все лишние заблуждения вокруг честности и справедливости у Коли выветрились. Он вернулся под опеку армянской диаспоры и преуспевал на шашлычном фронте. Полностью выплатил двухкомнатный кооператив, копит на жигули и балует жену и дочек. На вопрос отстегивает ли он «наверх» кому надо, он удивился. – Конечно! А как по- другому?
Видимо с иллюзиями он покончил навсегда.
Каникулы после первого курса института. Лето в уютном городке на Дунае. 1963 год. Мы с друзьями сидим на лавочке во дворе нашего микрорайона и обсуждаем скучный, длинный и занудный фильм чехословацкой студии. Смотрели мы его в кинотеатре накануне и еле- еле высидели до конца. Что- то из их деревенского быта…
Обсуждали мы один эпизод, как крестьяне расходились ночью из пивнушки и еле волокли ноги, падали, обнимались, пели песни совершенно пьяными голосами. Перед этим в пивной они пили пиво, и не видно было, чтобы им подносили что- то покрепче. Мнения нашей компании разошлись. Одни допускали, что и с одного пива, если много выпить, можно дойти до такой кондиции. Другие категорически не соглашались.
– Это сколько же надо кружек вместить, чтобы домой на карачках!? Недоумевал Вовка Соколов.
– Я вон два литра вина выпил, а вино- то покрепче пива, и ничего! На танцы пошел.
– Так то пиво чешское. Оно- то покрепче. Возражал Вадим.
– Пил я чешское. Кислятина! Парировал Вовка. – В «Торгмортрансе» батя брал. Ерунда.
Компания наша была, в общем- то непьющей. Все спортсмены. Но с напитками были знакомы еще со школы. Сухое вино продавалось на каждом углу в ларьках и кафе. Да и у половины одноклассников, живущих в частных домах, были полные погреба. Бессарабия – винный край. Так что наше недоумение по поводу опьянения пивом было понятно.
В нашем городке был большой торговый порт и Дунайское морское пароходство, гонявшее суда по всему Средиземноморскому бассейну и по Дунайским странам. Поэтому в ведомственной «пароходской» торговле были в продаже и импортные, редкие в ту пору напитки. Мы с Вадимом решили на практике попробовать действие чешского пива и вечером, перед танцами решили провести эксперимент.
Зашли в кафе при гостинице моряков на берегу Дуная и заказали по 2 бутылки «Старопрамен». Не спеша выпили. Пиво не входило тогда в наш любимый ассортимент, казалось горьким и не вкусным. То – ли дело бутылочка ароматной «Лидии» или «Изабеллы». Но эксперимент требовал жертв. Не ощущая даже намека на опьянение, мы взяли еще по 2 чешского. Допивали их уже с натугой. Но осилили. Ничего, кроме слегка раздувшихся животов, мы в своём состоянии не ощутили. Завершив эксперимент, обозвав чехов слабаками, а режиссера фильма оторванным от реалий обманщиком, мы вырулили на главную городскую магистраль проспект Суворова.
Вечерние гуляния были в разгаре, народ по тогдашним обычаям фланировал по тротуарам и проезжей части, которая для удобства граждан в самой центральной части закрывалась для транспорта с 20–00 до 24–00. Напротив Горкома Партии к нам подошел мужичек рабочего вида, лет 35-ти и обратился с просьбой. Он показал на горлышко торчащей из кармана брюк бутылки «Московской» и пригласил нас разделить ее содержимое.
– Сам пить не могу, а надо, получку получил.
Мы позаимствовали в автомате с газ водой стакан, и выпили теплую и противную водку под разговоры. Рассказывал в основном наш новый знакомый, а мы как приглашенные на банкет, благодарно слушали, позволяя ему выплеснуть накопившееся. Худо- бедно, но водка закончилась. Мы как благородные джентльмены предложили ответную выпивку. Пошли под брезентовые зонтики ближайшего кафе (в народе оно носило название «Рваные паруса») и взяли по два, или три стаканчика традиционного местного сухого красного. Поболтали и спохватились, вспомнив, что мы вообще- то собирались на танцы. А было уже где- то около 11 ночи.
Мы успели добежать до ближайшей танцплощадки в саду Дома Офицеров, и попали к последнему вальсу. Впопыхах нашли пару девчонок, кружившихся вместе, и «разбили» их пару. Вальс заканчивался, и врожденная галантность заставила предложить даме проводить ее домой.
– Да я далеко живу, аж на Выставке. Скромно потупившись, сообщила новая знакомая.
Я увидел, что Вадим уже пошел провожать доставшуюся ему пассию и с небрежным жестом сообщил, что расстояния настоящих кавалеров не пугают. Мы подбежали до остановки и впрыгнули в автобус.
Выставкой назвалась последняя остановка. Там действительно находилась большая площадь, где по осени каждый год окружающие колхозы демонстрировали свои достижения: коров-рекордисток, овец – длинношерсток, коз, свиней гусей и уток. Среди экспонатов были огромные тыквы, горы яблок, персиков, винограда. Стояли обязательные бочки с вином и стаканчики для дегустации. Но это осенью. В остальное время это был пустырь, отгороженный от дороги забором.
До Выставки ехать было с пол – часа. Уже после первых остановок я понял – какую ошибку допустил. Чешское пиво! Водка и вино сверху! Я сидел в полупустом автобусе рядом с девушкой, сжавшись в комок и с силой сдвинув колени. Вместо того чтобы развлекать, как положено кавалеру, попутчицу, я, сжав зубы, с каплями холодного пота на лбу считал остановки и проклинал авторов чешского фильма, сыгравшего со мной такую шутку. Наконец пытка закончилась. Автобус остановился. Водитель произнес: – «Выставка, конечная». Но я его уже не слышал. Пулей вылетев из автобуса, я поставил свою попутчицу под фонарным столбом, бросив впопыхах: – «Подожди здесь!» Сам бросился к воротам Выставки, рванул на себя калитку, прыгнул в спасительную темноту пустыря… и дальше отойти уже не мог.
Когда я облегченный и умиротворенный вышел на улицу то увидел картину, которая сделала невозможным продолжение свидания. На единственном на всю округу освещенном месте, возле столба, где я ее оставил, стояла моя новая знакомая, поднявшись на цыпочки и пытаясь уместиться на маленьком сухом пятачке. А вокруг пенясь и журча, несся рукотворный и полноводный ручей. Мне некогда было рассматривать в какую сторону от ворот идет наклон почвы.
Нет! Чешское пиво – не наш напиток!
Крым. Первое знакомство навсегда
Побывал я во многих странах. Видел берега разных морей и с суши и с воды. Но самым запомнившемся на всю жизнь, во всех подробностях, для меня остается вид южного берега Крыма со стороны моря. Первый раз увидел я это фантастическое зрелище в период летних каникул после пятого класса. Отец тогда командовал мощным морским буксиром и получил задание отбуксировать построенный на верфях Восточной Германии речной пассажирский теплоход, предназначенный для Волго – Донского бассейна. Теплоход спустили по Дунаю до моря, а по морю он самостоятельно идти не имел права – речной! Надо было его на буксире доставить в Ростов-на-Дону.
Так как рейс был каботажный (без выхода за границу), капитан имел право брать родню на борт в качестве пассажиров. Мама и мы с братишкой отправились в плавание. Мы не просто отдыхали, а всё время познавали морской быт и правила. Драили вместе с матросами палубу, стояли на руле (пробовали) под надзором вахтенного рулевого. На следующий год я уже был оформлен официально на полставки матроса-рулевого и нес вахту без скидки на возраст. Отец учил нас работать с картой, прокладывать курс и определять место корабля на карте. Самым точным было определение места по ориентирам на берегу. Тут-то и насмотрелись мы на Крымские утесы, бухты, маяки и скалы. Скорость нашего каравана была узлов 12-14, небольшая. Крым мы огибали весь световой день. Шли не далеко от берега, милях в трех – пяти, и полуторакилометровые скалы, казалось, нависали над нами. Как сейчас вижу замаскированный в скалах вход в Балаклавскую, особо охраняемую бухту с подземными стоянками подводных лодок. Вижу отвесные зубья горы Ай-Петри над Алупкой, вершину горы Чатыр-Даг, высшую точку Крыма, белую россыпь Ялтинских домов по склону горы, «шахматную» башню Ласточкиного гнезда, сады Массандры и, конечно, неповторимый силуэт медведя лежащего у воды над лагерем Артек – гору Аю-Даг! Отец перед войной учился в Севастопольском военно-морском училище, за время курсантских практик исходил всё Черное море. Рассказам его о берегах и случаях из курсантской жизни, связанных с ними, не было конца.
Таких путешествий около Крымских берегов у меня было с десяток. Ходил и на буксире с отцом, а когда он уже командовал большим сухогрузом и ходил за границу, всё же выкраивал во время отпуска пару недель, чтобы свозить нас на круизном лайнере по маршруту Одесса-Севастополь-Ялта-Сухуми-Батуми и обратно. Впоследствии я и сам проходил этот маршрут частично или полностью, вывозя на теплоходе, ещё школьником, в качестве тренера, команду Измаильских ватерполистов в Туапсе, а потом с женой, в отпуске. Так что Крымские берега для меня как собственная квартира. Знакомы все углы. Побывал я, конечно, и на суше. В Севастополе мы всей семьей навещали боевого товарища отца, в Керчи лазали на гору Митридат и фотографировались у памятника героям, купались на лучших в СССР пляжах Евпатории. В Ялте я две недели тренировался в составе сборной команды школьников Одесской области в марте 1961 года. Помню поездку на вершину горы Ай – Петри по извилистому серпантину. Мы взяли такси, семиместный ЗИМ, заплатили два рубля с копейками, и часа три наслаждались удивительной дорогой горными и морскими видами. Позже туда протянули канатную дорогу.
Первый полет на самолете у меня тоже связан с морским переходом. Один раз мы на буксире тянули баржи в Херсон, а оттуда до Одессы летели на пассажирском самолете. Это был ЛИ-2, переделанный военный «Дуглас» времен войны. Но впечатление это не испортило. Наоборот, первый полет и ценен небольшой скоростью, низкой высотой, когда всё на земле просматривается в подробностях, низким рокотом бензиновых моторов, вращающимися лопастями винтов. Эти сорок минут навсегда запали в память.
Еще пару моментов вспоминается в связи с этими морскими переходами. В Ростове мы сходили на Ипподром, смотрели бега рысаков запряженных в коляски. Работал тотализатор. В советские времена это был единственный вид азартных игр на деньги, не считая государственной лотереи. Перед заездом лошадей представляли публике. Я несколько раз называл приглянувшуюся мне лошадку будущим победителем забега и всё время угадывал. Отец дал мне рубль и позволил купить билет тотализатора на понравившуюся лошадь. Как только я поставил деньги моё везение как отрезало. Не угадал ни разу. Тогда и засела в голове мысль не играть на деньги. И я следовал этому правилу очень долго. Даже бывая в казино Лас Вегаса или Сан – Сити в ЮАР, игра меня не затягивала. Я считал глупостью, пытаясь зашибить случайную деньгу, бездарно проиграть честно заработанное. Не знал я тогда, где подстерегает главная опасность играть и проигрывать, что есть банки, фондовые биржи с акциями, облигациями, деривативами, фьючерсами и опционами…
Еще к одной стороне жизни мне удалось прикоснуться в этих детских морских походах. Радист нашего корабля накупил на толкучке в Ростове массу песен запрещенного тогда советской цензурой певца Петра Лещенко. Песни были подпольно записаны на рентгеновских снимках, как тогда говорили – на ребрах. Запрещали Лещенко за то, что он уехал на Запад из Бессарабии занятой Сталиным в 1940 году. Жил в Румынии, но пел исключительно на русском, и песни его пользовались огромным успехом в СССР. И вот наш корабль выходил в открытое море, где не пахло цензурой, и из громкоговорителей неслись прекрасные, легко запоминающиеся песни. Здесь и лихая «У самовара», и знаменитая «Москва золотоглавая», и грустная «Журавли» (Здесь под небом чужим я как гость нежеланный…), и пронзительная «Я тоскую по родине». Так что эти песни я впитал душой навсегда, пел их с удовольствием. Сейчас слушаю иногда собрание песен Петра Лещенко, которое скачал, порывшись в музыкальных уголках интернета, и перед глазами встает борт корабля, самое синее в мире Черное море и отвесные скалы Крыма. И еще очень сильно напоминает южный берег Крыма северный берег Кипра, где я сейчас часто бываю. Те же скалы обрывом растущие почти из моря и поросшие соснами, рассыпанные по склонам белые домики в садах, и то же, лазурное у берега и темнеющее к горизонту, море.
Шило и его роль в высшем образовании
Четвертый курс института. Зимняя сессия. И грандиозный облом. На теплотехнике! Предмет, которого мы с другом Валерой не опасались, зная, что профессор разрешает на экзамене пользоваться конспектом. Разведка доложила. Мы перед сессией обязательно собирали сведения о преподавателях – как кто принимает экзамены. На этот раз разведка нас подвела. По крупному! Кто же мог предположить такое!? По плану мы шли на экзамен с чужим конспектом, спокойно готовились и, имея кое-какие знания, приобретенные на лабораторных и практических занятиях, не сомневались в положительной оценке. На лекции мы принципиально не ходили. Считали это напрасной тратой дефицитного времени бурной молодости.
Вот и нарвались! За пять дней до нас теплотехнику сдавала параллельная группа. Мы поинтересовались, как прошли экзамены. Подробности были убийственными. Профессор разрешал пользоваться конспектом. Но мы не знали одного маленького пустячка! Дабы другой студент, не посещавший лекции, не воспользовался чужим конспектом, профессор протыкал каждый конспект, побывавший у него на экзамене, обыкновенным сапожным шилом! Эта дьявольская хитрость поставила нас перед пропастью «неуда» и автоматической потери стипендии. Явиться на экзамен без конспекта значило сознаться в непосещении. Надеяться даже на «трояк» в этой ситуации было бессмысленно! Всё! Кранты сессии!
Выход был только один. За оставшиеся 3–4 дня написать конспект! А это толстая 90 страничная тетрадь с чертежами, формулами, текстом! А с чего списывать? Проблема. Конспекты нужны всем! Одним готовиться, другим переписывать, как и нам. Валера еле – еле нашел свободный конспект по теплотехнике, случайно оставшийся у нашего товарища. Он учился на два курса старше и уже шел на защиту диплома. Толстая тетрадь в коленкоровом переплете была благополучно «прострелена» шилом, но переписывать содержимое пробоина не мешала. Вот когда я впервые почувствовал, что 24 часа в сутках – очень мало! Но к вечеру накануне экзамена каторжный труд был закончен. Оставалось только соблюсти неукоснительное правило – хорошо выспаться перед сдачей.
Утром, со свежеиспеченными конспектами наперевес, мы явились на кафедру. Валера упросил присутствующих коллег студентов пустить его на сдачу в первых рядах. Я решил подождать, осмотреться, что да как? В щель неприкрытой двери аудитории было видно, как мой друг брал билет и отдавал профессору конспект. Тот повертел тетрадь в руках, удостоверился, что шило еще не касалось девственно целых листков и обложки, и начал неторопливо перелистывать странички. Потом, вдруг, с удивленным лицом начал о чем-то спрашивать Валеру. Тот с недоумением на лице парировал вопросы. Но видно было – профессор явно чем-то недоволен. После короткой перепалки преподаватель пожал плечами, и Валера пошел готовиться к ответу. Ясно было, что наш план в чем-то дал «пробоину». Валера вышел грустным и задумчивым. Без оценки. Профессор не поставил сразу «неуд» в зачетку и разрешил подготовиться и прийти еще раз. При самом лучшем раскладе, выучив материал, угробив массу времени и сил, можно было рассчитывать на троечку. При повторной сдаче, обычно, больше никто не ставил.
Оказалось, что дотошный преподаватель увидел в конспекте старые, двухлетней давности, обозначения физических величин, которые уже были заменены на новые. Кто устроил нам такую «диверсию» в академических кругах мы не узнали. Но факт оставался фактом. Не могли старые обозначения звучать на лекциях текущего тогда года. Валера, конечно, уверял профессора, что не присутствовал только на одной, максимум двух, лекциях и списал недостающий материал у старшего коллеги… Но ученый муж стал гонять его по всему материалу. Результат не мог быть иным!
Что делать!? Этот вопрос вслед за классиком задал себе я. Соваться с таким же «дискредитированным» конспектом не имело смысла. В поисках выхода я накручивал петли в коридоре перед дверью в аудиторию. Выхода не было! Друзья сочувственно смотрели на меня, пытаясь как-то ободрить, мол, придешь еще раз, сессия длинная, да из-за одного «хвоста» не отчисляют.… И вдруг! Как кстати бывает это «ВДРУГ»! Профессор вышел из аудитории посмотреть на защиту дипломов, проходившую на кафедре в другом помещении. Принимать экзамен остался его ассистент, молодой парень, аспирант кафедры, подрабатывающий преподаванием. С криком: – «Пропустите, срочно, вопрос жизни и смерти!» Я растолкал очередь перед дверью и влетел в аудиторию. Сдал зачетку, схватил билет, стараясь успеть до возвращения профессора. Ассистент поинтересовался моим конспектом и, не раскрывая его и даже не проколов шилом, разрешил готовиться. Подготовился я очень быстро, опередив двух-трех моих товарищей, взявших билет раньше меня. Главное было начать отвечать ассистенту, до прихода бдительного корифея теплотехнических наук. Вопросы были не из трудных. Половину ответов я помнил еще из школьного курса физики. А заумные формулы и выводы списал с конспекта. Из дополнительных вопросов помню только, что они не представляли труда, вроде КПД паровоза.
Вышел я, сияя и не совсем веря в своё везение. В зачетке красовалось «отлично», что еще раз заставило нас подумать о превратностях судьбы и непредсказуемости её изгибов.