Земля – Кассилия

Виктор маялся, ворочаясь на брауновском диване, заснуть, никак не мог, хотя знал, что водка самое лучшее снотворное, которым пользовались давно русские люди. Им, этим снотворным, пользовался тот же Сальвадор Дали со своей русской женой Галей и Бетховен с Ульрикой, и все актеры Голливуда. Виктора продолжали преследовать всякие дурацкие мысли. Ему виделось и представлялось, что русские люди выжили-то исключительно потому, что были такие оголтелые чудаки. Триста лет русские оставались слишком уникальным племенем, именно романтичным в пику всему цивилизованному миру. Неосновательные романтики эллины, злые римляне, – эти, казалось бы, давно поисчезали за разные художества и грехи. Да нет. То там, то здесь они появляются. А мы, которое столетие никак не сопьёмся, хотя эта проблема остро стояла ещё в старые времена. И женщины наши, по-прежнему, рожают, хотя уже без этого огонька. Россия уже не та. Уже мы, предположительно, и не любопытны, и не дороги мы друг другу. И классику у нас не читают, потому что образовательный уровень упал. А почему? А потому, что по телевидению показывают ту же ерунду, что и в Париже. И что интересно, во все времена, в России, не было ни одного армейского интенданта, не наворовавшего себе многотысячный капитал…

Но и другое важно, что, например, тот же фельдмаршал Румянцев, человек грубый, был сильным государственником. Интендантов вешал на оглоблях войсковых фур, не считаясь с их дворянским положением и высоким воинским званием. И императрица Екатерина закрывала глаза на подобный, казалось бы, беспредел потому, что уважала государственность своего фельдмаршала. Однако от времени, категории философской, можно ожидать серьезных неприятностей, поскольку Россия стала уже не та. Мысль Виктора постоянно возвращалась к тому, что Россия не та и всё тут. Например, напрочь исчезло то благородное беспокойство, которое двести лет питала российские умы наша литература: всякий, на кого не погляди, кажется довольным, деловитым, самоуверенным, хотя у него всего и дел-то, что купить вагон гвоздей в Барнауле и продать его в Челябинске. Точно, кончилась наша, чисто российская эпоха, и началась новая – эпоха неталантливых, серых людей. Потому что именно по департаменту прекрасного у нас наблюдаются всякие нелады. Виктор понимал, что вопрос этот необычайно спорный, но поделать со своими мозгами ничего не мог. Какая-то новая, непривычная пошла жизнь, такая, что оторопь берет, словно ты по волшебству вдруг очутился на чужбине и решительно некуда себя деть. Вокруг ходят молодые люди с сотовыми телефонами, и ты глядишь на них, и ужасаешься, как, наверное, римские патриции глядели на диких, в шкурах, воинов Алариха и ужасались концу всего. И невдомек было римским патрициям, что это ещё далеко не конец, что впереди Петрарка, эпоха Возрождения, Французская республика, энциклопедисты, русская литература с Пушкиным, московские мечтатели и революции, дети героев Великой Отечественной войны и внуки, отсидевших «за просто так».

В комнату маявшегося от бессонницы Краснова, клацая когтями, вошла овчарка хозяина и положила свою умную голову на живот Виктора, как бы приглашая заснуть. Произошло нечто: мысли Виктора смешались в клубок и менее, чем через минуту он заснул. Овчарка улеглась рядом с диваном, чувствуя, что гость успокоился…

*****

Утром кто-то положил Виктору руку на плечо и он, ещё по военной привычке, мгновенно очнулся, схватив эту руку. Увидев, что это Иоганн Карлович, Виктор тут же встал с вопросом:

–– Что, Иван Карлович?

–– Да ничего, Витя. Давай собирайся, пойдём, куда решено. Иль забыл?

–– А, понял! На Таганай!

–– Да, Витя! Я уже собрал тебе рюкзак и давай позавтракаем, потому что за двое суток нам с тобой уже не придётся ничего горячего поесть. Мне-то не надо, а ты отощаешь.

Хлебая разогретый, вчерашний борщ, Виктор обратил внимание на странную статуэтку, которая стояла себе на тумбочке, да и не привлекала никакого особенного внимания. Однако, было в ней что-то странное, например, четыре руки. Виктор спросил:

–– Кто это?

Браун как-то буднично ответил:

–– Эх, Витя, лучше бы ты и не спрашивал об этом, но, всё равно узнаешь со временем, так уж расскажу сейчас!

Виктор ещё раз посмотрел на удивительную глиптику. Стояла фигурка, непонятно какого пола, на отдельной тумбочке. Имея четыре руки, она совершенно не походила на индийского Шиву, к тому же была облачена в какой-то замысловатый, обтягивающий фигуру, комбинезон или скафандр. В одной из нижних рук статуэтка держала не то космический, не то водолазный шлем. Тумбочка из хорошего дорогого дерева имела четыре выдвижных ящика. Фигурка располагалась на куске шлифованного офикальцита, в два пальца толщиной, закрывавшего всю столешницу тумбочки.

–– Витя! – продолжал рассказывать Браун. – Тумбочка эта и есть мой домашний сейф, в котором хранятся разные мои документы. Взять их оттуда кроме меня и моей дочери, никто не сможет. А почему, объясню.

–– Вы что, Иван Карлович, мне доверяете?

–– Да, Витя! Ты же мой крестник! И ещё потому, что знаю твой характер. Дочь моя, Симона Ульрика, с содержанием этих документов ознакомлена, да и бумаги эти, в основном, для разных там чиновников, они же без них жизни своей не представляют. Произошёл в моей квартире недавно такой случай. Воры забрались ко мне в квартиру. Ты ведь знаешь, какая дверь у меня и твоего деда. Дед твой, Матвей, когда еще работал в КБ Макеева, сделал мне и себе двери из дубовых досок, обшитых листовым титаном. И дело даже не в дверях, а в запорах. Замки твой дед поставил такие, что открываются только по отпечатку моего большого пальца, а ещё твоего деда и Симоны. Ты, наверное, заметил, что ни у двери деда, ни у моей двери нет замочных скважин, зато в верхнем углу двери есть глазок камеры слежения. Я по монитору вижу, кто звонит в квартиру. Да я и без монитора вижу, внутренним зрением.

–– Я знаю, Иван Карлович!

–– А знаешь ли ты о таком свойстве мозга, как память? Пошёл я поздно вечером к твоему деду по какому-то вопросу, на улице уже темно стало, а дверь-то в квартиру заблокировать забыл, да даже внимания на это не обратил. Ну, а вор и воспользовался. И привлекла его, в первую очередь, именно эта статуэтка. Видишь ли, несведущему она кажется из серебра, хотя там неизвестный мне сплав, возможно и дорогой, я не проверял, в прикидку, в ней может показаться килограмма четыре серебра. Любого вора такая вещь с ума сведёт.

–– Ну, моего незваного гостя она, похоже, и свела. Ты не поверишь, когда я пришёл домой, то увидел гигантскую, сантиметров в пятьдесят, раздавленную пятерню чьей-то руки на полу, сухую, как кленовый лист осенью, без единой кровинки. Валялась эта удивительная человеческая кисть, возле тумбочки. Я, вначале, даже и не понял ничего, только через некоторое время до меня дошло, что в квартире побывал вор и, что с ним расправилась моя статуэтка, которую он вознамерился украсть. Походила эта пятерня на огромную, медицинскую, перчатку, без каких-либо признаков костей и практически ничего не весила. То, что эта плоть принадлежала вору, я не сомневался. Фигурка привлекала его внимание, а то, что это своеобразный замок для ящиков тумбочки никто ведь и не знал, даже я. Каких-то срочных бумаг в моем сейфе нет, а оказалось, что попасть в него могу только я, да Симона, что мы и делали раньше, иногда и очень редко. Статуэтка эта очень древняя и свет луны, видимо, активизирует её, а может, что-то другое. Диаметр электромагнитного поля вокруг неё составляет тридцать сантиметров. Ни больше, ни меньше. Я определил размер поля, распылив противопожарную угольную пыль, появилось слабое зелёное свечение как раз по размеру подставки из офикальцита под статуэткой. Причем, поле это возникает независимо от того, попадает в комнату лунный свет или нет. Статуэтка «узнаёт» только меня и Симону. До этого случая с попыткой воровства, я и предположить не мог о существовании этого «сторожевого» поля, оно себя никак не проявляло.

–– Ну, хорошо, Иван Карлович! – заинтересовался Виктор. – А если бы вор проник сюда днем, когда луны на небе нет?

–– По-видимому, дело тут вовсе не в луне. Тут что-то совсем иное, я до сих пор не могу понять, в чём суть. Загадка, великая тайна! Ну, а насчёт входной двери, так, чтобы подобных казусов с памятью не происходило, мы с твоим дедом сделали запорные устройства, которые срабатывают автоматически, блокируя двери при выходе хозяина. А ключ – вот он, палец, который всегда при мне. Кстати сказать, луны в тот поздний вечер и не было.

–– Странно! – заинтересованно произнёс Виктор. – Значит не луна?

–– Луна или не луна трудно сказать! Думаю, что она тут не при чём! Ведь по сути это отражённый солнечный свет. Хотя в одном случае луна, давно ещё, сыграла, а может, и нет, свою страшную роль в моей скитальческой жизни по молодости, да и статуэтка эта досталась мне как раз в том случае, при довольно странных обстоятельствах.

–– Расскажите, Иван Карлович! – попросил Виктор.

Академик уселся поудобнее в кресле, и рассказал Виктору удивительную историю:

–– Было это давно, ещё во времена моей молодости! Шла война, страна крайне нуждалась в таких стратегических материалах как марганец, свинец, хром, ванадий… Меня, выпускника горного института в Ленинграде, не взяли в армию, на фронт, приказ всем геологам был категоричен: искать сырьё для оборонной промышленности…

Браун задумчиво посмотрел куда-то в пустоту, унесясь мыслями в далёкие глубины прошедшего времени, и продолжил свой рассказ, не глядя на Виктора.

–– В одной из экспедиций на Алтае, а было это в 1942 году, в конце лета, со мной произошёл вот этот самый случай, который изменил мою жизнь. Нам тогда была поставлена задача: найти марганцевые и цинковые месторождения на территории Горно-Алтайского края. Кое-какие рудные тела мы обнаружили и дошли почти до стыка границ Монголии, Китая и СССР. Места там глухие, можно сказать нехоженые: горы, ущелья, урманы, тайга, сам чёрт ногу сломит. Ландшафт вокруг складчатый, природа первобытная, ну совершенно дичайшая. Такие буреломы и завалы из деревьев вперемежку с базальтовыми валунами, что диву даёшься, как медведи-то с лосями здесь ходят.

–– Проводник наш, старик из местных ойротов, все приговаривал: «Ой, начальника! Иди дальше шибко опасно! Чёрта много! Погибай зря! Ты молодой ещё, глупый! Совсем дурак!». Имя его, как сейчас помню, Ногон Шумаров. Я ему и говорю: «Чего ты меня, Ногон, каким-то чёртом пугаешь? Война ведь, люди на пулемёты во весь рост идут, в танках, в самолётах горят, аль не слышал, а я буду какого-то чёрта бояться!?»

А он мне:

–– Как не слыхать, начальника!? Моя знает, что война! Только германец зря на Россия пошёл! Его зря погибать. Страна наша бескрайний, подавится. Ты видел, начальника, как Огды, бог неба, сердиться, молния на лес напускай, тайга гореть? Огонь сколько-то тайга сожрёт, да и сдохнет. Тайга-хан огонь победить! Потому огонь не хозяин! Тайга-хан хозяин!

–– Дело, как я уже говорил, было, летом. Шли мы вдоль горного ручья, который впадал в речку Аргут, – это правый приток Катуни. Всю неделю дождь моросил. Люди и лошади с поклажей устали донельзя, а тут, как специально, тучи рассеялись, занудный дождик прекратился, солнышко выглянуло. Я дал команду сделать привал. Разожгли костёр, обсохли, обогрелись, заварили чай, кашу с мясными консервами. Обычная еда в любой экспедиции. Кстати, Витя, мясные консервы в то время были отличными. Не то, что сейчас – одна болонь, да вода с жирком. Ну, люди повеселели и, несмотря на комарьё, увалились спать. А всё ж утро застало нас разбитыми, не отдохнувшими. Сказывалось многодневное шатание по горам и урочищам. Я решил дать людям отдых дня на два. Все равно надо было поворачивать обратно. До границы оставалось километров пятнадцать, от силы – двадцать. Проводник, на решение поворачивать обратно, заулыбался, приговаривая: «Ой, молодец, начальника! Дальше ходи совсем худо». А меня это только раззадорило. Занялись приготовлением завтрака, уточнением топографических карт и разборкой образцов. Кто-то из ребят оленя подстрелил, и проводник Ногон «чекберме», алтайское мясное блюдо приготовил, благо, что морковка с луком и чесноком нашлись у кого-то в рюкзаке. Ну, а вокруг черемши, дикого лука, полно. Саранки накопали, а корень у неё что картошка, почти не отличишь по вкусу…

–– Рядом с нашей стоянкой располагалась скала метров в тридцать высотой. Я, не без труда, влез на неё. Утро занималось чудное. Солнышко вставало из тумана, накрывавшего тайгу волнами какого-то фантастического океана. Далеко, на севере высовывалась белесая вершина Белухи. Безветрие и тишина окружали меня, только слабый шум лагеря доносился снизу. Красота дикой природы завораживала, будто нет, да и не было никого на свете. Движение вьючного каравана сквозь тайгу, поход через неисследованные области, «белые пятна» географических карт…

–– Казалось бы, что может быть романтичнее покорения неизвестных пространств! На самом же деле только тщательная организация и твёрдая дисциплина могут обеспечить успех подобного предприятия. А это значит, что обычно не случается ничего непредвиденного: день за днём тянется и тянется какая-то изнуряющая, размеренная, прямо скажу, Витя, однообразно тяжелая работа, рассчитанная далеко вперёд по часам. Один день отличается от другого чаще всего числом преодолённых препятствий и количеством пройденных километров. Это сейчас, Витя, в экспедициях участвуют гусеничные вездеходы, вертолёты, мобильные телефоны, одним словом – техника, а тогда кроме лошадей только свои ноги. Сам понимаешь, в тяжёлом походе душа спит, впечатления новых мест скользят мимо, едва задевая чувства, и механически отмечаются памятью. Это уже потом, – после окончания похода, в памяти всплывает вереница воспринятых впечатлений. Пережитая близость с природой, обогащая исследователя, путешественника, заставляет его быстро забыть все невзгоды и снова манит, зовёт к себе…

–– Ну, так вот, – продолжил, помолчав, Браун, – заворожённый красотами горного края, я стоял на вершине скалы довольно долго. День обещал быть жарким. Поднявшееся солнце уже поливало тяжёлым, густым зноем мягкую, мшистую поверхность камней и валунов. Его свет казался мутным от влажных испарений перегнившего мха. Резкий запах таёжных трав походил на запах перебродившего пряного вина, который обнимал побуревшую хвою лиственниц, горестно опущенные ветки берёз и рябин. Я спустился вниз и спросил проводника, далеко ли до границы. Тот погладил седую бородку, поправил малахай и ответил:

–– Не знаю, наша тут не ходи! Я думай, его шибко далеко нету.

Люди занимались простыми хозяйственными делами: кто варил обед, кто разбирал тюки с поклажей, а большинство стирало в ручье пропотевшую одежду, используя единственный на всех кусок хозяйственного мыла. Чистое белье развешивали на солнцепеке, натянув верёвки от тюков.

После обеда я опять подсел к старику и пообещал ему выдать на базе ещё мешок муки и ящик консервов, если он проводит меня к границе, пока люди отдыхают. Время было тяжёлое, военное, и лишние продукты, а особенно мука, для семьи алтайца означали в каком-то смысле сытно прожить всю предстоящую зиму без особых хлопот. Старик долго думал и, неожиданно согласился:

–– Хитрый ты, начальника! Смелый! Моя тебя уважай. Только сдохнешь ты. Оттуда ещё никто не вертался. Моя сдохнет, – не жалко, а ты молодой. Голова твой совсем глупый. Дурак – дураком! Однако пойдём! Топор бери! Карабин бери! Медведя там много, рыся, волка. У всех зверь детя ещё малый. Напасть могут. Однако чёрта там больше!

Кроме перечисленного, взял я с собой большой фонарь с мотоциклетным аккумулятором, так – на всякий случай. Вот он-то, поначалу, больше всего, и пригодился. Я сообщил своему помощнику, геофизику Петру Приходько, что если через сутки не вернусь, чтоб снимались и возвращались на базу с результатами экспедиции. А чтобы его в случае чего не терзали органы дознания, написал записку с приказом о возврате отряда такого-то числа.

В полдень я с проводником углубился в тайгу строго на юг. Хорошо, что ручей, с чистой холодной водой, шёл в этом же направлении, был мелким, а дно его устилала крупная галька. Мы так и двигались по его руслу. И всё равно приходилось преодолевать всевозможные препятствия в виде поваленных деревьев, сбитых в кучу коряг, а то и огромных валунов, вокруг которых журчала вода. Несмотря на солнечный день, здесь было сумрачно, и кроме комарья других насекомых не замечалось, да и птичьих голосов не слышалось. Медленно продвигаясь вперёд, я и не заметил, как прошло несколько часов. Неумолимо наступал вечер. Верхушки елей окрасились в охряно-оранжевый цвет, а внизу сгущался сумрак, хотя было ещё светло. Всё-таки какое-то насекомое ужалило меня в шею. Я, было, начал чесать это место, но проводник предупреждающе воскликнул:

–– Ой, не сарапай, начальника! Худо будет! Моя знай лес, тайга, трава, а твоя – камень!

С этими словами он сорвал какой-то длинный жёсткий лист, помял его и, сняв с ближайшей ели каплю смолы, прилепил его на место укуса. Боль и зуд утихли. Пройдя ещё с километр по извилистому руслу ручья, мы наткнулись на заросли дикой малины, росшей вдоль берегов. Кое-где кусты были помяты. Невдалеке послышался короткий рык зверя. Я снял с плеча карабин, но старик предостерегающе поднял руку и тихо сказал:

–– Стреляй не надо, начальника. Черта полошить зря. Борони Бог. Айда та сторона.

Обошли малинник стороной и, перевалив гряду камней, снова вышли к ручью. За очередным поворотом, продравшись через ольшаник и заросли черёмухи, мы увидели огромную сухую лиственницу. На её вершине сидел большой чёрный ворон и изредка скрипуче, глухо каркал.

–– Вот, начальника! Этот листвянка, старики говорить, примета верный будет. А ворон тучи, дождя кликать. Хорошо! Луна севодня ночь нету. Старики говорить, что луна бояться надо. От эта сухой листвянка вороти на заход солнца. Там большой котловина среди урман, каменна шишка, есть. Внутри – смерть. Иди, будешь?

Я молча пошёл на запад. Старик – за мной. Действительно, через несколько сотен метров почти по сплошному бурелому, да ещё всё время на подъём, мы вышли, наконец, на гребень увала, – внизу простиралась обширная долина, густо поросшая каким-то, прямо-таки гигантским лесом.

Итак, мы поднялись на перевал, и перед нами открылась захватывающая панорама: суровая привлекательность массивных гольцов, поднимающих свои скалистые, беловатые спины над мохнатой тайгой, а горы, толпящиеся под гольцами, как морские волны, вознаграждали меня за тяжёлый переход по болотистой долине ручья, оставленной позади. Я, знаешь ли, Витя, люблю северную природу с её молчаливой хмуростью, однообразием, казалось бы, небогатыми красками, люблю, должно быть, за первобытное одиночество и дикость, свойственные ей, и ни за что не променяю на картинную яркость юга, назойливо лезущую вам в душу. Мне ближе серые скалы, могучие лиственницы и хмурые глубины сырых еловых лесов…

–– Ну, так вот! – размеренно продолжил Браун. – Внизу лежала, искомая нами, обширная котловина, из бархатной темноты которой поднимался тёплый влажный воздух. В самой середине долины четко просматривалось круглое, серое пятно, явно лишённое какой-либо растительности. Я обернулся. Беспристрастное, монгольское лицо старика ничего не выражало кроме глаз, в которых затаился страх. Часа полтора мы спускались по урману, – густому лесу из пихты, кедра и лиственницы. Кедры, в два раза больше обычных, протянули свои уродливые сучья-руки в одну, в основном, сторону, – к середине котловины. А гигантские лиственницы, метров под семьдесят, больше походили на североамериканские секвойи. Я таких громадин никогда ещё не видел. В этом сказочном лесу мы с проводником выглядели пигмеями, инородными телами, волею случая попавших в первобытный мир дикой природы. Солнце уже видимо садилось, и в лесу стоял сумрак, но небо вверху, среди прогалов ветвей, было ещё светло-зелёным с розовыми прожилками вечерней зари. С востока наползали тяжёлые грозовые тучи. Вершины деревьев грозно зашумели от набежавшего ветра. Впереди показался серый просвет. Старик решительно остановился, заявив:

–– Все, начальника! Моя дальше не ходи! Пропадай, тута буду. Ворон зря не каркай! Гроза шибко сильный идёт. Великий Огды знак даёт.

Тусклая серая пелена затянула небо, разом погасив вечернюю зарю в просветах деревьев. Сразу все краски вокруг померкли, ветер дико взвыл, покатился по урману и вдруг утих. Свинцовое небо тяжко навалилось на лес. Давящая тишина заставила меня содрогнуться. Чудовищная вспышка и сразу же последовавший за нею оглушительный удар, заставил нас согнуться в три погибели. Вокруг в каком-то диком танце заплясали зеленоватые слепящие столбы. Гроза навалилась на тайгу, на нас, с чрезвычайной силой. Видимо, мы попали в самый её эпицентр. Но что удивительно, гроза была сухой, сверху не лились привычные струи воды. Непрерывный грохот будто вдавливал в землю. Приходилось крепко зажмуривать глаза, чтобы не ослепнуть от встававших перед нами гремящих столбов огня, плясавших, извивавшихся исполинскими бичами, хлеставших по всем направлениям, сотрясая небо, лес и горы. Казалось, всё дрожит в ужасе перед силой этих многокилометровых электрических плетей. В глазах, за плотно сжатыми веками, струилась светящаяся пелена. Казалось, наступил конец мироздания. Стена за стеной огня вставала передо мной, земля непрерывно тряслась, ночь качалась между нестерпимым сверканием и мгновенной глухой чернотой.

Гроза так же внезапно кончилась, как и началась. Странно было видеть, что и мы с проводником, и земля, и лес оставались совершенно сухими. И странно было сознавать, что при такой жуткой пляске небесного огня не случилось закономерного в таком случае лесного пожара. Привалившись спиной к стволу могучего кедра, я ощутил необыкновенную теплоту дерева, будто привалился к протопленной печке где-нибудь в доме после долгого пребывания на холоде.

–– Ну, начальника! – заговорил, сидя рядом, ошеломлённый проводник. – Эта чёрта плясал! Сила свой показать хотел!

Я ничего не ответил старому ойроту, потому как, сам был потрясён космическим могуществом стихии, а уж перевидал и испытал я на себе энергию природных катаклизмов не раз за свою скитальческую жизнь геолога. Усталость брала своё, и я забылся в каком-то небывалом, жутком сне.

Сколько я проспал часов, – не знаю. Старик, может и вообще, не спал, а только делал вид, что спит. Наверное, молился про себя каким-то своим богам. Очнулся я от надрывного, пугающего крика ночных дьяволов. Этот величественный и мрачный лес был обиталищем сов. Пучеглазые любопытные птицы в утренних сумерках восседали на ветвях нашего кедра, и, склонив на бок головы, пучили на нас свои яркие желтые глазищи. Понятно, что в этом совершенно диком краю непуганого зверья удивляться не приходится…

Утро наступало как-то спокойно и даже степенно. Из глубины хмурого леса наползал жидкий туман, а ещё слышался какой-то тихий зловещий гул, будто сама земля проявляла некоторое беспокойство, и проявляла себя как какой-то гигантский сверхорганизм, который почему-то вознамерился пробудиться.

Я молча стал собираться. Проверил в рюкзаке на месте ли геологический молоток, верёвка и фонарь. Старик смотрел на меня как на безумца. Он явно был не в себе, и моя решимость была ему совершенно непонятна. Вскинув мешок за плечо, я сказал проводнику, чтобы ждал меня здесь, и шагнул в неизвестность…

Расползшийся вокруг туман обволок меня сыростью. Продравшись сквозь мелкий ельник и уже мокрый от тумана папоротник, я вышел на опушку леса. Передо мной раскинулась огромная поляна, не менее четырехсот метров в поперечнике. Это было хорошо видно, так как туман, почему-то, на ней отсутствовал. Поляна была абсолютно голой, то-есть без какой-либо растительности, только валуны горбатили свои замшелые спины, напоминая разбредшееся в разные стороны стадо баранов. В самой середине этой обширной поляны возвышался холм, а на нем виднелись какие-то развалины. И тут я заметил, что вдоль опушки леса в беспорядке валялись не то шкуры, не то серые куски тряпья, словно кто-то неряшливый взял, да и разбросал лишнюю одежду с себя. Нагнувшись к ближайшему куску этого тряпья, я с удивлением разглядел обычную серую сову, которую кто-то тщательно, можно даже сказать с каким-то прилежанием, раскатал огромным катком прямо-таки донельзя, до миллиметра, и высосал всю кровь досуха. Вся птица походила на красивый и мягкий тончайший лоскут, вытканный каким-то неизвестным, но очень уж искусным мастером. Осмотревшись, я заметил, что кое-где лежали ещё такие же удивительные лоскуты. Сделав несколько десятков шагов вдоль опушки леса, я наткнулся на красивейшую, тонкую, аппликацию, которая была когда-то живым красавцем лосем. Даже раздвоенные его копыта походили больше на клешни, или лопнувшие сковородки, а его глаза были величиной в две ладони. Я никак не мог понять природу такого феномена, однако, заметил, что эта, когда-то живая, плоть, располагалась только по периметру поляны. Создавалось впечатление, что животные и птицы гибли моментально, когда пересекали какую-то невидимую границу. Почему? Что же это за неведомая сила? У меня, где-то, аж в желудке, зародилось чувство страха. Разгадка, возможно, на том холме с развалинами. Любопытство исследователя пересилило мой страх. К тому же я вспомнил слова старого ойрота, что бояться надо полной луны, а она сегодня была ещё только в первой четверти. Несмотря на определённый риск, я решительно двинулся к холму с развалинами. Возле холма меня окружила какая-то давящая тишина, словно я оказался в полнейшем вакууме. К тому же совершенно исчезли все запахи, присущие тайге, словно кто-то невидимый выкачал весь воздух в этом месте. Но всё-таки какой-то запах оставался, и пахло, пожалуй, чем-то неземным.