Поиск сентиментальных тонов

К учителю.

Мои писания никакое не творчество, а чистой воды графоманство. Жизненные неудачи оставляют тяжесть поражения. Тогда я сажусь – пишу страниц десять, и успокаиваюсь, выливая гнусь из души моей на листы бумаги. Идут дела мои хорошо – я забываю про тетрадки и самопишущую ручку. Случается мне найти свои записки и перечитать – краснею от смущения за неловко исписанные страницы. Всё плохо: фраза суконная, повторы какие-то идиотские, мысль убога, да это и не мысль, собственно, а скорее жалоба на ущербное моё существование.

Почерк мой – курица наскребла лапой. Прочесть невозможно. Иной раз весь абзац не разберёшь, да ещё начиркано, слова стрелками с полей вставлены в тест – кошмар, одним словом. Приходило мне в голову, и не однократно, почистить хотя бы несколько страничек, довести их до читабельной формы, не для кого-нибудь, а так, для самого себя. Будет что почитать с приятностью на старости лет. Но ведь это труд, учитель, неимоверный труд, а мне надо душонку свою излить гнусную. С листами этими я зализываю раны свои. Коли таковых нет, то просто сижу, отдыхаю, лениво катаю шарик с пастой по бумаге, получая удовольствие от регистрации каких-нибудь малозначимых событий.

Не мне Вам объяснять, что между графоманом и человеком пишущим, а тем более живущим с пера, за счёт публикаций своих, огромная разница: одному важен конечный результат, а другому только сам процесс.

От своего бумагомарания, я получаю и другую пользу, возможно значительно превосходящую первую: не умея создавать свои тексты, я учусь, благодаря получаемому опыту, вдумчиво читать и лучше понимать чужие. Не могу сказать о себе, подобно Вам, что я великий читатель, к сожалению, и в этом я достиг не многого, но я прогрессирую: моё чтение становится разнообразнее и глубже. В последнее время, оно обретает некоторую системность и направленность. Это меня радует.

Как и все дилетанты, я придаю большое значение форме, и надеюсь без особого вреда, для её содержания.

Наслаждение, получаемое от книги, это не только радость, полученная от приобретённого знания. Прочувствованное чтение сродни истинному художеству. Как приятны уже сами подготовительные действия! Необходимо точно рассчитать время и оборудовать место. В этом общение с книгой напоминает общение с женщиной. Не станете же вы переламывать приятную даму в несоответствующей её прелести обстановке. Нужен, если не изысканно оборудованный альков, то хотя бы, романтический сеновал; и чтобы свиристели птицы, отвлекая внимание от колющей зад соломы.

Глубокое вольтеровское кресло или убранная мягкими подушками кровать, тёплый плед, укрывающий ноги, мягкий халат или пуловер шетланской шерсти, согревающий грудь, располагают для совершения воображаемого путешествия как по толще времени, так и по громадности пространства. Уют обстановки скрадывает остроту любой проблемы. Движение, совершаемое для постижения истины, делается точнее, оно становится взвешеннее и приятнее.

Дневное чтение разительно отличается от вечернего. Днём лучше идут тяжёлые философские, требующие сосредоточения, писания. Вечер требует чего-то лёгкого, изящного. Удел глубокой ночи – махровая таинственность, мистика. Я, практически, не могу читать ранним утром: грядущий день беспокоит меня возможным разнообразием своего развития – мысли о нём вплетаются в ткань читаемого текста.

Какое-то время я с особенным наслаждением предавался чтению на дачной веранде. Цветущие яблони склоняли надо мной свои ветви. Поднималась молодая трава. Я не косил её, предпочитая первозданную дикость причёсанной ухоженности. Щебетали птички, веял лёгкий ветерок, и толстый рыжий кот поглядывал на меня из куста смороды. Но что-то, несмотря на прекрасный чай, заваренный на родниковой воде, создавало дискомфорт.

Созрели яблоки, и я понял, в чем дело. Я видел рост и увядание растений, но садовый заборчик ограничивал пространство. Меня грело камерное солнышко, такое же маленькое как мой участок. Цветочки, ягодки, кустики, деревца, всё это, было мелким, искусственно огороженным от остального пространства: пойманное, опломбированное и опечатанное время получал я в книжном переплёте. Такая обстановка подходила не для всякой книги.

На следующий год я выбрал место на берегу моря, и всё приобрело другое значение. Могучие валы равномерно накатывались и равномерно отступали от прибрежных скал. Небо, то серо грозовое, то ляпис лазурит, непрестанно переменялось. Успокаиваясь, море не фиксировалось, не становилось статичным как фотография. Сменяющие друг друга кинофильмы закатов – каждый новая серия, были прекрасным фоном для великих книг. В такие минуты душа приготовляется к восприятию вечности.

Ветер не всегда ласкает этот берег. По нескольку дней кряду он дует, качает ветки деревьев, растущих вдоль пляжа. Крутит из песка маленькие смерчи. Валы грохочут, разбиваясь о прибрежные камни. Хочется бежать, искать покоя.

За домом разбит газон, посажена жимолость и акации. Когда мне надоедают удары разбушевавшейся стихии, я устраиваюсь там, в мягком шезлонге и выбираю спокойное чтение.

Учитель, Ваши книги вызывают у меня возвышенное отношение. Обложки тех, что у меня есть, я обернул сначала чистой белой калькой и загнул её на краях – так нас заставляли в школе поступать с учебниками, чтобы их углы не трепались. У хорошего знакомого, шьющего куртки, я купил несколько дециметров кожи, нарезал их по линейке бритвой, и приспособил как обложки. Мои друзья, сочувствуя моему увлечению, познакомили меня с профессиональным переплётчиком. Я решился отдать ему ваши книги в работу. Получилось дороговато, но оно того стоило. Обложки будут выполнены из тончайшей лайки, каждая с определённым оттенком, от светло желтого, до коричневого, бардового, и до почти чёрного. На них будет теснение и рисунок.

Если бы меня спросили – каким я себе представляю рай? Я бы выделил ваше на меня влияние: райские кущи – это ряды книжных полок, разделённые таинственными закутками коридоров. Рай – это бесконечно большая библиотека. Я постарался бы занять место ближе к полкам, на которых размещены ваши книги. Мне бы вполне достало небольшой тусклой лампы и возможности никуда не спешить; читать, сколько вздумается и что захочется, произвольно выбирая нужные книги с полок. Я не боюсь заблудиться в бесконечном лабиринте переходов, и не смущаюсь устрашающим количеством книг на высоких стеллажах, до верхних полок которых трудно добраться по нетвёрдым лестницам.

Я блаженствую неторопливо, раздумчиво перемещаясь от одной страницы к другой, от одного текста к другому. Если бы иногда я мог общаться с такими же книгочеями, как и я и подходить к окну, за которым, я наблюдал бы мерно катящиеся к отлогому пляжу волны, и был бы уверен в непрестанном поступательном движении времени, моё счастье было бы полным.

Учитель, моё отношение к Вам, удивительно. На него не влияют многие тысячи километров, разделяющие нас: Буэнос-Айрес находится далеко от Санкт-Петербурга. Между нашими городами земной шар. Моему отношению к Вам не мешает разница языков: Вы пишите на языке, который я не понимаю. Мне вполне достаточно перевода, выполненного, возможно, не лучшим образом, но будящего во мне необычайное волнение. Этот слепок даёт мне возможность представить себе ваши произведения.

Я знаю всего несколько испанских слов: наваха, мелонга, тореадор, коррида, но мне их достаточно, чтобы представить чарующее звучание Вашего языка. Не знание которого, не мешает мне Вас понимать. Это является иллюстрацией нашего грядущего единства – того, что человечество сливается в единое целое, способное исповедовать общие идеалы.

Ничто для меня и разница во времени, проведшая, между нами, неодолимую черту. Я никогда не увижу, как вы поднимаетесь на кафедру, чтобы прочитать почтительно приготовившимся ученицам, прекрасную лекцию по литературе. Смерть не разделила нас и не уничтожила возможности понимания. Частичка постигнутой Вами истины досталась и мне, что для меня важно.

Время загадочная, и, если хотите, даже зловещая категория. Его скоротечность и необратимость приводят меня в отчаяние. С протяжённостью, в силу её постоянства, можно бороться. Обмануть время не удалось никому. Двигаемся мы быстро, или сидим в полном бездействии, предаваясь истоме и неге, время неукротимо продолжает свою опустошительную работу.

В вечности скрыта дурная повторяемость и указана опасность растяжения монотонной реальности на долгие тысячелетия. Нельзя не согласиться с этим. Но неплохо бы сделать и следующий шаг: овладеть этой растянутой повторяемостью. Это такой же этап, как прочие. Я не попадаю в когорту вечно живущих, и принимаю свой удел смиренно, и радуюсь за тех, кто обретёт вечность, радуюсь за них искренно, без тени зависти и горечи, и сожалею только о том, что перед ними явятся связанные с этим проблемы.

Желания подпольно просочиться в вечность, у меня нет. Конечность своего существования я принимаю как должное.

Учитель, когда листы с моими записями сложились в увесистую тетрадь, я подметил в них определённую тенденцию: они не похожи внешне, но содержат похожий подход к различным явлениям, некий общий метод и я опасаюсь, что неточности его определения в дальнейшем вызовут непонимание. Добавлю всего несколько слов.

Первое впечатление от столкновения с необычным бывает по-детски наивно. Нередко оно бывает сентиментально. Для меня в этом состоит важная проблема. Я сомневаюсь в своём понимании этого слова. Сентиментальность – что это такое? Излишняя, доходящая до неприличия эмоциональность, некая чувствительная гипертрофированность; любовь – безумная своей чрезмерностью. Так, что ли?

Бывает, что отношения между людьми мне нравятся и кажутся вполне приемлемыми, как, вдруг, оказывается, по словам какого-нибудь автора, что это сентиментально, недостойно внимания. Я, например, сочувственно отнёсся к юному Вертеру, несчастная любовь которого не могла осуществиться, а чувства его считаются чрезмерно сентиментальными и потому недостойными человека мужественного, хозяина своей судьбы. Такое понимание страданий молодого человека пошло для меня вразрез. Я отношусь недоверчиво к авторам иных литературоведческих писаний.

Учитель, решение обратиться к Вам, далось мне не просто. Но технический прогресс облегчил мне задачу. Всеобщая компьютеризация позволяет легко представить в печатном виде любой текст, а мыло, позволяет мгновенно перенести его в любую точку земного шара и воспроизвести на удобном экране монитора. Мои сомнения в отношении качества моих литературных опытов познакомили меня с людьми, мучающимися теми же проблемами. Я включил их писания, вместе со своими, в одну папку, и решаюсь отправить её Вам для прочтения и оценки.

Уповаю на Ваше доброе отношение.

* * * * *

Бригантина ушла рано утром. Матрос лениво спустился по трапу и отдал кормовые швартовы. На палубе появились двое с фанерными чемоданами в руках. Третьего вывели под руки, и боцман уважил его на прощание башмаком пониже спины. Сделано это было умело: человек мотнулся по трапу вниз и с трудом удержался на ногах.

Судно отвалило от причала на двух киверах и тихим ходом пошло по гладкой бухте. Вовремя раздалась отрывистая команда – взметнулся грот и забрал свежий ветер. На открытой воде поставили еще парусов, и судно подмяло под себя океанскую волну.

Двое расположились на берегу под деревом, раскрыли чемоданы, достали бутылку и разлили в железные кружки. Третий приблизился нерешительно и сел на траву в нескольких шагах от них. К ногам он положил свои пожитки, замотанные в тонкое суконное одеяло. Двое выпили, не обращая на него внимания.

– Вот так, – произнес один из них, – попал на приличную посудину и как все паршиво обернулось. Видел, как он судно вывел? Работают в пол команды, остальные спят – сукины дети. Соображающий человек стоит на мостике: ушел из большого порта, отстоялся в этой дыре, команда, все прихваченное с собой, выпила; проветрили похмелье, поправили такелаж, починили что требовалось. Побегут теперь на свежем ветре с трезвыми головами на надежной посудине. А мы тут куковать остались с этим дурнем.

Напарник его, не отреагировал на сказанное.

– Эй ты, святоша, – продолжил говоривший – иди, выпей стаканчик, промочи горло. Или твой Господь этого не позволяет.

Он был физически крепче остальных, лучше одет и, пользовался авторитетом.

– Не слушали бы мы твою болтовню – были бы при деле. А теперь, как нам из этой дыры выбраться?

Судно, увлекаемое ветром, уходило все дальше. Поверхность воды поглотила оставленную им дорожку.

– Иди, выпей – не по-человечески сидеть в стороне. Зла мы на тебя не держим.

Его сосед достал шмат колбасы и буханку хлеба, раскрыл перочинный нож, отрезал на каждого и доложил к трапезе головку чеснока. Подошедший к ним встал, потянул свой узел и уселся поближе к разложенной на траве холстине с едой. Говоривший, поставил еще одну кружку и налил во все.

– Вот видишь, как иногда получается: уже раскатали варежку увидеть дальние берега и удивительные страны, а остались ни с чем. Не трепал бы ты языком про счастливую жизнь под пальмами с грудастыми папуасками на южных островах, там бы в скорости и оказались. Где теперь найдешь приличный парусник, с боцманом, не мордующим матросов?

– Не кори меня, – проговорил третий распухшими от боцманской медицины губами, – мне и самому это плавание позарез нужно было. Да не сложилось. У меня многое по жизни не складывается.

Первый осмотрел его тощую фигурку критически:

– Не выгорело бы у тебя твое поселение, райские кущи на земле не построишь, так отъелся бы, по крайней мере. Поступил бы потом на приличный пароход кочегаром – это приличнее, чем корячиться портовым грузчиком.

Уходящее судно стало похоже на игрушечный кораблик. Допили бутылку. Двое устроились головами на своих чемоданах, а третий встал и пошел к воде; походил по берегу, посмотрел в голубое небо, умылся, достал из своего куля тетрадь и записал что-то.

– Дурак, ты – оценил его действия третий, – наблюдавший за ним в пол глаза, – хорошо еще, что боцман про твою тетрадку с записями про божественное не знал – он бы тебе вколотил её куда следует.

Солнце взошло в зенит, когда ровное шуршание шин дорогого автомобиля, подкатившего к пирсу, разбудило их. Компания зашевелилась: двое сели, а третий перевернулся на другой бок. Женщина за рулем долго всматривалась в море, постукивая длинным ногтем по баранке. Потом открыла дверь, вышла, обошла машину, достала из багажника крепкие башмаки, переобулась. Туфельки лодочки, бросила в багажник и неторопливо пошла вдоль берега.

– Поднимайся святой народ, – скомандовал первый, – до города четырнадцать верст. Ближе ни еды, ни питья. А прибывшая краля, судя по всему, нас туда не подвезёт.

Они взвалили пожитки на плечи и не спеша побрели к асфальту.

Около часа у автомобиля, с блестящими боками никого не было. Наконец появилась его хозяйка. Уверенно открыла багажник и переобулась в узкие лодочки. Последним, долгим взглядом окинула водную гладь.

– Воды слишком много, – подумала она, запуская мотор.

Железный зверь рванул с места, разбрасывая колёсами камешки.

– Согласись святоша, что эта краля не похожа на самаритянку, готовую сбегать для нас за водой. – Сказал первый, когда авто, дыхнув на них выхлопными газами, исчезло за поворотом.

Бледное лицо второго дернулось:

– Да и мы не святые апостолы, – процедил он и цыкнул слюной сквозь зубы.

Кэп не слушал своего помощника. Всё, что тот говорил, он прекрасно знал. Долгая жизнь на морях приучила его не доверять рапортам подчинённых. Капитан внимательно следил за состоянием судна и, сейчас, его интересовал только один пункт, как правило, идущий последним – настроение команды. Вчера боцман избил одного матроса, запер его в каюте, приставил охрану к двери, и приказал ему не общаться с ни с кем из команды. Всё это представлялось кэпу более чем странным: боцман был незлобивым человеком. Этих троих он сам привёл на судно из портового кабачка. Должна была быть какая-то веская причина, чтобы раскровенить матроса. Кэп не терпел неясностей на своём судне.

Помощник замялся, переходя к вчерашнему происшествию. Он сам не понимал, почему боцман ввалился утром к нему в каюту и потребовал, а не предложил или попросил, чтобы запертого им матроса, вместе с его друзьями списали на берег. На вопрос: в чём дело? Боцман отвечал настолько невразумительно, что помощник решил не расспрашивать его и, рассудив, что боцман, который пользуется расположением капитана, стоит трёх прощелыг, неделю назад подобранных в порту, и согласился списать их на берег. Теперь требовалось получить согласие капитана – без чего нельзя было оставить их на берегу.

Помощнику не нравилась вся эта история. Он стоял перед капитаном с глупым видом и объяснял то, чего сам не понимал. Марсовый доверительно шепнул ему, что боцман вспылил после того, как один из троих – тот щуплый – сказал боцману фразу, которую никто не расслышал. Боцман тут же начал его метелить, чередуя прикладывание крепких кулаков то к голове, то к рёбрам; и выпустил бы из него дух, если бы матросы не повисли у него на плечах. Давно не слышали на судне такого отборного мата. Но это не проясняло дело: что именно сказал бродяга боцману, никто не слышал.

Когда помощник рассказал всё это, капитан, казалось, безучастно глядевший на море, повернулся к нему и пронзительно глянул ему в глаза. Помощник довольно ровно доплыл до последнего бакена, выведя закоренелый матросский алкоголизм и лень, двигателем всех неприятностей, происходящих с командой. Кэп молчал какое-то время, рассматривая что-то за спиной помощника.

– Ветер меняется. Уходим завтра с восходом.

Сказал он и пошёл к трапу, ведущему на мостик. Его собеседник облегчённо вздохнул: всем надоела эта не нужная стоянка в пустой, отдалённой бухте. Почистить пёрышки можно и на ходу, не такое уж рискованное их ожидало плавание, чтобы, по уверенному ветру с севера, бежать по весёлым волнам.

На мостике кэп пробыл не долго: дождался, когда помощник скроется в трюме, и пошёл на ют, в каптёрку. Он знал, что боцман там. Время притёрло их друг к другу. Боцман понимал, что объяснения с капитаном не миновать, и создал видимость работы. Он увереннее чувствовал себя на своей территории и перебирал аккуратно сложенные матросские робы. Когда Кэп вошёл, боцман прекратил своё занятие и, крепким башмаком упёрся в канатную бухту в углу помещения.

– Ты не занимался рукоприкладством более семи лет.

– Так точно, сэр, – отозвался по-военному боцман.

– Последний раз ты двинул в ухо малайца, упавшего за борт, где-то у Сингапура. Тогда мы круто ушли под ветер.

– Да, кэп. Вы превзошли всех. Какой был сделан разворот ради того, чтобы выловить черномазую обезьяну! Я до сих пор с гордостью вспоминаю об этом и по пьяному делу рассказываю в кабаках. Ещё минута и нас снесло бы в сторону. Пришлось бы рисковать офицером и шестью матросами, посылая за ним шлюпку. Задувало прилично, и акул там хватало. Поганое дело, плыть дальше, зная, что за кормой жуют одного из членов твоего экипажа. Не по-человечески как-то.

Привыкший к острой матросской речи капитан не реагировал на слова боцмана.

– Я спишу этого матроса, и тех двоих тоже. Объясни только в чем дело? Ты же привёл их на судно?

– Не спрашивайте меня, сэр. Это хорошо, что вы доверяете своему боцману. Со всяким может такое случиться. Я взял грех на душу. Двое то ещё ничего, но третий! Гандон, каких свет не видел. Спишите, пожалуйста, этого сукина сына, и дружков его вместе с ним. Они пришли с ним и этого достаточно, чтобы вылететь с приличного судна. Не заставляйте меня объяснять, в чём дело. В каком-нибудь южном порту мы с Вами выпьем по стаканчику рома, и я расскажу Вам об этом. А сейчас извините. Идти в море с таким человеком на борту мне нет резона. Да и южным морям лучше обойтись без них.

– Я не люблю загадок боцман, – сказал капитан.

– Пятнадцать лет и три месяца мы с Вами топчем эту палубу. За это время я Вас ни о чём не просил.

– И три месяца говоришь?

– Да и три месяца – я посчитал точно.

– Будет, по-твоему.

Капитан взялся за ручку двери. Он был не уверен, что поступает правильно. Возможно, надо было дожать боцмана и выведать причину его неожиданной ненависти к этой троице. Но боцман вздохнул с облегчением, и это успокоило капитана. В конце концов, пятнадцать лет и три месяца достаточный срок, чтобы поверить своему подчинённому на слово.

Он вышел на мостик. Ветер крепчал и сильнее волновал кроны вязов, растущих невдалеке от пристани. По синеющему небу бежали барашки кучевых облаков. Он вдохнул свежий воздух, пахнущий пенькой и дёгтем, и подумал про себя:

– Странное у меня занятие – ловить ветер. Уже много лет я не провёл на берегу и двух недель, а меня беспокоит только одно: куда и с какой силой дует ветер.

Кэп ещё некоторое время оставался на мостике. Сквозь горловину бухты видна была открытая вода, он ощутил острое желание скорее оказаться на широкой волне. Глаза ему резанул солнечный зайчик.

«Сколько ещё будет в моей жизни таких расставаний, пока не придёт последнее? Быть может, умение угадывать направление ветра обратится в умение понимать человеческую жизнь, или этого не будет, и моя мечта рассеется как туман, разогнанный угаданным мною ветром. Всё может быть, и пусть оно будет таким, каким оно будет. Помоги мне, Господи, принять это».

Лазурная волна, купающееся в море солнце, кряжистый берег с чахлой травой, раскидистые пальмы, шуршащая листва эвкалиптов, колючий кустарник с невероятно яркими цветами, пленительный треск цикад – всё это вместе с бархатным воздухом, составляло – очарование южных морей.

Багровая сковорода солнца опускалась в море. Тени деревьев обретали таинственный смысл. Перемена происходила быстро – значительнее, чем в северных широтах. Вечерний мрак мгновенно охватывал землю, а утром, также мгновенно, покидал её, не оставляя следов.

Судно стоит в надёжной гавани, и команда отдыхает. Выпущен первый заряд гнетущей чресла похоти, боль физического труда залита крепким ромом. Матросы по двое, по трое разбрелись по небольшому городку, прогуливались, ощущая под ногами твёрдую почву.

Порты сменялись один за другим, как декорации в спектакле. Их роднила бессовестная пестрота и несмолкающий гомон туземцев. Обилие фруктов заменяло обилие выпивки. Плавание проходило без неприятных происшествий.

Капитан посетил портовое начальство, и, как требовалось, консула, того дружественного государства, которое, за отсутствием прямых отношений представляло в этой стране его родину. На берегу ему делать было нечего. Большую часть времени он проводил на баке. После однообразия морской зыби, вид гавани ласкал глаз. Вечерело и с моря тянуло свежим ветром. Стюард поставил на палубу складной стол и пару парусиновых кресел. Расстелил чуть увлажнённую скатерть, бесшумно расставил высокие стаканы для коктейлей с длинными ложками, бутылку рома, блюдо с фруктами, миску с кубиками льда, и шепнул на ухо капитану:

– Боцман хочет подняться к вам, Сэр.

– Да, зови. Принеси ещё содовой, и спроси: будет он пить ром или предпочитает виски.

– Не беспокойтесь, Сэр, – перебил его хриплый голос поднимающегося боцмана, – старина Боб приучен пить то, что ему наливают. Не гоняйте попусту, уставшего парня, пусть посидит в тенёчке, а мы с Вами поболтаем здесь, на ветерке.

Капитан улыбнулся боцману, кивнул на свободный парусиновый стул и щедро налил ему рома. Боцман присел, сохраняя некоторую напряжённость позы, выпил залпом, закусил долькой лимона и только тогда коснулся спиной стула.

– Отличный рейс капитан.

– Да, всё вроде бы идёт не плохо. Есть с чем ходить по местным портам. Все будут с прибытком.

– У Вас всегда так, что ни рейс, то хороший заработок. Вы удачливы капитан.

Он улыбнулся в ответ, принимая лесть боцмана, как плату за то, что открыто, не таясь от команды, выпивал с ним в свободную минуту. Капитана это не роняло в глазах матросов, а боцману добавляло авторитета. Приятно проводить время, беседуя на свежем воздухе, наблюдая краски недолгого заката и ускоряя ход крови коричневым ромом. Крепкий алкоголь помогает перенести и жару, и холод.

Такие беседы бывали у них и раньше. Списанная недалеко от родного порта троица, несколько омрачила их отношения, и боцман мечтал вернуть их в прежнее русло. Он знал, что спросит у него капитан, но не спешил выкладывать на стол карты и пространно делился наблюдениями о том, кто как вёл себя во время пережитого шторма.

Капитану это было интересно. Он подбадривал боцмана вопросами, удерживая разговор на интересующей его теме, и подливал рому в стаканы, но не спрашивал о избитом матросе, списанным с судна вместе со своими друзьями. Боцману следовало самому ввести свою шлюпку в русло узкой реки. Расставляя силки, капитан был чуток, и сорвавшееся ненароком слово: малаец – привлекло его внимание. Боцман же осекся, чувствуя себя рядом с водоразделом: ещё шаг, и разговор упрётся в историю со списанными матросами.