– Тогда давайте без перерыва, и закончим пораньше.
Опять гул, но на этот раз одобрительный. Наверное, здесь много тех, кому ещё черти сколько пилить до дома. Немного поборовшись с искушением отпустить их с полпары, я продолжаю.
В приоткрывшуюся дверь заглядывает заведующий кафедрой. Теперь ему нужен журнал. Он уже три раза заходил за какими-то малопонятными вещами. Должно быть, не доверяет мне, контролирует, всё ли в порядке. Удостоверившись, что я жив, он уходит.
Местный заведующий – Матвей Матвеевич Чугук, по кличке Чингачгук – маленький человек с орлиным носом и зачёсанной лысиной – мужик вполне адекватный, но приставучий. Узнав, что я в состоянии отличить компьютер от глобуса, он тут же запряг меня сверстать электронные версии экзаменационных билетов. С картинками.
С остальными обитателями кафедры я познакомился в первый же день моего появления здесь. Их немного, в основном это беззлобные пьяницы – пенсионеры, при этом колоссальная разница в возрасте вовсе не означает мою изоляцию в плане общения на рабочем месте, совсем наоборот – я обречён на бесконечную болтовню о политике.
Собственно из всего коллектива кафедры интерес здесь представляют только два персонажа:
Первый (первая) – жена заведующего, Стелла Иосифовна Голубичная, которую студенты зовут «Стелла Артуа», привлекательная в прошлом женщина (на стене висит групповое фото коллектива кафедры тридцатилетней давности) флиртовала со мной, когда мы обсуждали мой учебный план. Есть такая категория женщин, привлекательных в прошлом – они до последних лет жизни находятся под впечатлением своей былой популярности. Стелла и сейчас очень даже ничего (исключая передние зубы) для своих лет, но мне неуютно думать о ней в таком контексте. Вообще говоря, она служит на кафедре Теоретической механики, куда ей пришлось перевестись с кафедры Сопромата во времена борьбы с семейственностью, но там её застать совершенно невозможно, поскольку она постоянно торчит здесь, при муже.
– Если коротко, то: высокий, усики, испанская бородка, пластиковые очки, волосы тёмные, в перспективе лысина. Говорит смело. Иногда смешно вытягивает губы, как бы готовясь к поцелую… В общем, классический тип младшего научного сотрудника, правда, с лёгким налётом дендизма. Ну, как без него, Москва всё-таки, – говорила Стелла какой-то своей подруге про меня по телефону.
Я был немного шокирован описанием.
Второй – некто «Вампир» – Мясоедов, мужчина моего возраста со слегка давящей манерой общения. Он занимается вопросами безопасности филиала (раньше это называлось «Первый отдел»), сидя при этом почему-то на нашей кафедре. По-военному выправленный, но уже достаточно разжиревший, Мясоедов напоминает отслужившего в Бундесвере хомяка. Его мощная бритая холка переходит в уставной «ёжик» на плоской макушке и уравновешивается небольшой рыжей «щёткой для обуви» под носом, которую он подстригает, вероятно, раз в три дня, потому как она у него всегда одной и той же длины. Широкое лицо с двумя подбородками вызывает скорее отторгающее уважение, чем симпатию, по причине чуть скривлённого влево рта и полуприкрытого левого глаза. Мне рассказали, что это у него из-за тяжёлой контузии в голову. Ещё, у «Вампира» отсутствует правая кисть, и он носит угловатый протез с сомкнутыми вместе пальцами. Говорят, служил в авиации. Говорят, воевал в Чечне. Вероятнее всего, поэтому он и «Вампир» (хотя вполне возможно, что кличку ему придумали студиозусы).
С ним я познакомился, когда проходил инструктаж по технике безопасности. Он был не слишком зануден, может только в рамках занимаемой должности, чем и произвёл на меня положительное впечатление. Кроме функций безопасности он занимает ещё и недавно введённую должность психолога, поэтому после ТБ мы перешли к опроснику, или как он выразился: «допроснику».
Для начала он спросил, не встречались ли мы где-нибудь раньше. Я сразу ответил, что, вряд ли, не потому, что не верю в случайные встречи, просто мне никогда не нравился сам этот вопрос. Ровно, как и его возможные последствия.
Дальше Мясоедов начал задавать странные вопросы, ответы на которые старательно записывал в толстую тетрадь. Было видно, что писать левой рукой ему ещё тяжело.
– С чего начинается родина? Отвечайте по возможности быстро, – начал он.
– С индекса, – ответил я быстро.
Мясоедов помрачнел.
– Алексей Германович, будьте серьёзнее, прошу вас, – сказал он таким тоном, что мне сразу захотелось стать серьёзным.
– Простите, вырвалось. Родина у меня началась, как и у всех современных детей, с телевизора.
– Так-то лучше. – Тень слегка отступила с его лица. – Дальше, что для вас является мерой прекрасного?
– Прекрасное нельзя измерить, – опять быстро ответил я.
Мясоедов отложил ручку в сторону.
– Странно это слышать от научного работника. Попробуйте вспомнить что-нибудь (или кого-нибудь), прекраснее чего вы никогда не видели. Сосредоточьтесь.
Я закрыл глаза, напряг память и увидел сначала неизвестную декольтированную актрису с обложки «Советского экрана», которая в детстве хранилась у меня в ящике стола; потом фонтаны Петродворца; потом «Лунную ночь над Днепром» Куинджи, потом ещё какую-то красотку… но всё это было всего лишь робкой попыткой решить неразрешимое.
Мясоедов прервал мои мысли.
– Не можете ничего вспомнить?
Я развёл руками.
– К сожалению.
– А вот я точно знаю, – Мясоедов осклабился в своём кресле, – стратосферный истребитель Мясищева, который лет двадцать назад я видел в одном закрытом музее. Серебряная машина с алыми звёздами на крыльях, отдалённо напоминающая бесхвостый бумажный самолётик из детства, лично для меня, вполне может служить мерой прекрасного. Грации и воздушности у этой многотонной машины хватит на целый полк балерин с приданным ему батальоном спортивных гимнасток. Возможно, я не прав, но таково моё мнение и я в нём уверен. Понимаете, о чём я? Главное – уверенность, понимаете?
Я попытался представить его в гермошлеме и лётном комбинезоне, как он садится в кабину истребителя, как техник закрывает над его головой фонарь, как со свистом запускаются двигатели… – но ничего не вышло. Не влезает Мясоедов в кабину. И в комбинезон тоже…
Что касается его рассуждений о прекрасном, я не нашёлся, как прокомментировать сказанное, но кивнул.
– Теперь ответьте, какое самое большое разочарование вы испытали, когда выросли? – Мясоедов снова взялся за перо.
– Когда узнал, что автопилот – это не манекен в лётной форме, сидящий в кресле пилота, – ответил я.
Глаза Мясоедова выродились в две узкие щёлочки.
– Опять издеваетесь?
– Ни капельки.
– Так, дальше, – в голосе Мясоедова стали отчётливо проскакивать нотки раздражения, – что бы вы сделали, если бы вам дали возможность один раз воспользоваться машиной времени?
– В смысле, туда и назад? – уточнил я.
– Именно.
– Отправился бы в 1905 год и каким-нибудь способом замочил Лёвку Бронштейна.
Мясоедов оторвался от своих записей.
– Это Троцкого, что ли?
– Его, болезного.
– Да, такого мне ещё ни разу не говорили… за что же вы его так не любите, позвольте спросить?
– Не люблю и всё. Дедушку Ленина, вот, очень люблю, а этого гада – нет.
Мясоедов отвёл глаза в сторону и, похоже, задумался. Я тоже задумался над тем, не сказал ли я только что чего лишнего.
– Очень интересно, – наконец сказал он, – люди обычно хотят вернуться в прошлое, чтобы исправить что-нибудь в своей судьбе. Знаете, у каждого из нас есть такой Turning Point of History[7 - Поворотный момент истории (англ.)], на котором хотелось бы свернуть в другую сторону. Это понятно и логично, у меня у самого есть пара жизненных развилок, на которых я бы предпочёл совершить иные эволюции, нежели произвёл. А вот вы почему-то выбрали убийство немаленькой политической фигуры, смерть которой в 1905 году изменила бы судьбы великого множества людей, в том числе и вашей собственной. Теперь я размышляю, является ли это следствием странной формы зависти к известным людям, или же в вас говорит склонность к насилию.
– А, может, я просто хочу изменить мир к лучшему? – робко спросил я.
Мясоедов почесал здоровую ладонь о протез.
– Изменить мир к лучшему, таким вот образом ни вам, ни кому-либо другому не удастся. Есть на эту тему книга – не помню, к сожалению, автора – где некто, вроде вас, отправился в прошлое и, как вы изволили выразиться, замочил Гитлера. Не читали?
– Нет, к сожалению. И чем там всё кончилось?