Африканский рейс (моряцкая байка из лихих девяностых)

Под стук колес к дыханью волн

Автобусы и самолеты, пароходы и поезда. Сегодня нас видит Пермь, завтра – Алма-Ата.

Пятеро мужчин разного возраста сидели вдоль стенки на стульях в рядок. Единственное окно в кабинете было открыто. Несмотря на это, было очень душно – в Питере стояла июльская жара: проникающий в помещение через распахнутое окно воздух давил своей нагретой влагой.

Сидящий за столом кадровик рассматривал этих пятерых: всех их он видел в первый раз. Все они пришли устраиваться на работу “через кого-то”: “простых” на торговом флоте не было в принципе, все были в той или иной степени “блатные”, в крайнем случае “приблатненные”. Мужчины были разного возраста: от двадцати четырех до пятидесяти с лишним. Испарина на части лиц указывала на вчерашние обильные возлияния.

– Ну что ж, – сказал кадровик. – Судно будет ждать вас в румынском порту Констанца. Приходит туда через 3 дня. Вы отправляетесь на него поездом.

– Как поездом? Это же два дня езды! – возмутился один из мужчин. – Почему не самолётом?

– Отправка самолётом бюджетом не предусмотрена, – кадровик сурово посмотрел на прервавшего его, и без того короткую, речь. – Сейчас идёте в бухгалтерию. Там получаете аванс на покупку билетов и отправляетесь на канал Грибоедова в Центральные Железнодорожные Кассы. Поезд «Санкт-Петербург – София». Дальше – электричка до Констанцы.

– А билеты на румынскую электричку? – уже не так уверенно спросил все тот же несознательный.

– Сами разберетесь, не маленькие, – ответил кадровик, изображая непонимание того, что речь идет о деньгах на билеты. Он встал из-за стола, показывая, что разговор закончен.

– Ну, счастливого вам плавания!

– Спасибо! – дружно ответили все пятеро и один за другим вышли из кабинета.

Дело происходило в тысяча девятьсот девяноста пятом году – самой середине тех самых “лихих девяностых”. Крупнейшее в СССР Балтийское морское пароходство уже расползлось в частные руки. Теплоход, на который устроились работать мужчины, назывался “Профессор Ивановский” и считался учебно-производственным судном: формально он принадлежал Академии Морского Флота и должен был обеспечивать плавательной практикой будущий командный состав торгового флота. По факту, оператором судна были какие-то непонятные люди из Гамбурга, и занималось оно исключительно перевозкой коммерческих грузов. Практикантов на нём уже давно никто не видел. Но набором штатного экипажа занималась сама Академия, и разговор этот происходил в занимаемом ей здании на Васильевском острове, в кабинете начальника отдела кадров плавсостава.

Согласно полученным указаниям, мужчины спустились на этаж вниз и сунулись в дверь бухгалтерии.

– По одному! – строго сказала бухгалтер, разложив еле-прикрытый по жаре четвёртый размер по столу.

– Извините. – сказал старший по возрасту из мужчин и прикрыл за собой дверь, оставив остальных снаружи. По тому, как уверенно он держался, было понятно, что старший он не только по количеству прожитых лет, но и по своему служебному положению. Подписав кучу бумажек, он получил на руки деньги: ровно, копейка в копейку, ту сумму, сколько стоит билет. Процедура повторилась еще четыре раза с остальными. Наконец, все пятеро собрались в коридоре у дверей в бухгалтерию.

– Берем такси до касс на Грибоедова? – обратился ко всем старший.

– В одно не влезем, – ответил один из молодых.

– Дорого, – уточнил другой, средних лет.

– Значит на трамвае, – резюмировал старший.

По прошествии трех часов все пятеро вышли из здания центральных железнодорожных касс на канале Грибоедова.

– Ну что, завтра в два на Витебском, – сказал старший.

На следующий день в два часа двадцать пять минут пополудни поезд «Санкт-Петербург – София» отправился с Варшавского вокзала Петербурга. Пятеро мужчин разного возраста заняли два купе международного вагона под номером три. Естественно, сразу на столе появились выпивка и закуска, и через два часа они уже знали всю подноготную друг друга. Оказалось, что на смену экипажа в Румынию едут:

– старший механик (старший и по возрасту);

– второй механик;

– электромеханик;

– моторист;

– матрос (самый молодой).

Стармех* был мужчина рослый, видный; судя по лексике, хорошо образованный. Постоянно юморил по поводу и без повода. Принципиально непьющий, что среди моряков – большая редкость. Он уже несколько лет, как работал “под флагом”, то есть на судах иностранных компаний, совсем за другие деньги. Сюда же подписался, поскольку сын поступал в Морскую академию, которую, кстати, Стармех сам когда-то заканчивал. То есть, ему вежливо намекнули: если он согласится съездить поработать на “Профессор Ивановский”, то его сын гарантированно поступит.

*Стармех (абр.) – старший судовой механик.

Второй механик – правая рука стармеха – полная противоположностью своему непосредственному начальнику: невысокого роста, худощавый, замкнутый в себе. Тоже непьющий, но явно по другой причине: взгляд всегда выдаёт подшитого или закодированного – какой-то острый, жгучий, беспокойный. Второй раньше работал на рыбаках. Для него перевод на торговый флот – это продвижение, какая бы зарплата не была.

Электромеханик – из военных, служил на подлодке, в тридцать пять – уже пенсионер. Для него – это тоже первый опыт на торговом флоте. Кругленький телом и лицом, коммуникабельный, выпить совсем не дурак: таких ещё называют душой компании.

Моторист Серёга – классический выпускник школы морского обучения или «шмоньки», как ее называли в народе. Были в Советском Союзе такие учебные заведения при пароходствах, которые готовили рядовой состав на суда. Исчезли вместе с пароходствами. Серёга после службы в армии под Ленинградом не захотел возвращаться в свою деревню, полгода проучился в шмоньке и, с тех пор, шляется по морям мотористом.

Матрос Кубышкин, самый молодой из группы, за год до описываемых событий окончил всю ту же Морскую Академию по специальности океанограф. Со специальностью реально не повезло. Когда поступал в восемьдесят девятом году – в СССР был могучий научно-исследовательский флот. Когда выпускался в девяносто четвёртом – того флота уже не было, весь распродали. В результате, пошёл Кубышкин всё в ту же академию переучиваться на штурмана на заочном отделении. Ну и, чтобы не платить за второе высшее образование, пристроился матросом на “Профессора Ивановского”.

Как уже писалось, на торговый флот просто так не попадают: здесь все или блатные, или приблатнённые; все устраиваются на работу «через» кого-то. Но эта тема была табу между ехавшими – каждый не хотел раскрывать своего покровителя.

За разговорами поезд двигался на юг. К вечеру сосны Ленинградской области сменились берёзами Псковской. Только легли спать – разбудили пограничники: российско-латвийская граница – первая из четырёх, которые предстояло пересечь. Отечественные погранцы внимательно рассматривали паспорта, простукивали все ящики под вагонами. Латыши пробежались по-быстрому: после русских коллег ловить было нечего и некого.

Следующая латвийско-белорусская граница была уже под утро и прошла незаметно для пассажиров. Пограничники обеих сопредельных сторон даже не удосужились для них устроить фейс-контроль*.

*Фэйс-контроль (жарг.) – сверка фотографии на документе с лицом его владельца (от англ. Face control).

Но этот пробел с лихвой восполнили их коллеги с Незалежной на следующей белорусско-украинской границе. Мало того, что малороссийские пограничники долго и упорно пытали каждого, переспрашивая его имя, фамилию, дату рождения и т. д., так они ещё и таможенников с собой привели.

Те устроили тотальный шмон: заставляли даже туфли снимать, – не спрятано ли что в них. Так продолжалось, пока стармех не выдал им три пачки “Мальборо”.

– Всегда с собой вожу, на всякий случай. – пояснил он, – хотя сам не курю.

Некоторая моральная компенсация за наглые действия украинских таможенников была получена на первой же станции. В отличие от России и Белоруссии, на железнодорожной платформе шла бойкая торговля. Пожилые хохлушки продавали плоды местных садов и огородов, пиво и раков. Последние две позиции особенно заинтересовали пассажиров: комфортный проезд до Бухареста был обеспечен.

К концу второго дня пути добрались до последнего пограничного перехода с Украины в Румынию. Эта граница была обустроена ещё во времена СССР, по полной программе: колючая проволока, караульные вышки, полоса отчуждения, пограннаряды с собаками. Вагоны поезда подняли на домкраты, чтобы поменять широкие колесные тележки для русской колеи на узкие европейские. Пограничники со своими четвероногими друзьями ходили под поднятыми вагонами и что-то там высматривали и вынюхивали. Но таможни не было. Таможенники знали, что поезд идет через Украину транзитом, и все пассажиры были уже обобраны до нитки их коллегами на въезде в Незалежную.

Наконец, перебравшись через Карпаты, уже ночью, за полночь они сошли с поезда в Бухаресте. Все табло и вывески на вокзале были только на румынском, которого моряки не знали. Опрос туземцев привёл наших путешественников к выводу, что общий уровень знания английского в Румынии не выше, чем в России. Всё-таки удалось найти румына, который с грехом пополам говорил по-русски в память о социалистическом прошлом своей Родины. От него узнали, что:

– пригородные поезда ходят круглосуточно;

– пункт обмена валюты находится вот там;

– а пригородные кассы – вот здесь.

Слово “Констанца” латиницей на табло в начале платформы моряки смогли прочесть самостоятельно и гуськом вошли в вагон румынской электрички.

Поезд был битком набит пьяными румынами. Как выяснилось впоследствии, на недавно закончившийся день выпал их главный национальный праздник – День Независимости. Независимость, видимо, была, в том числе от советского деспотизма, как это принято в странах бывшего Восточного блока. Поэтому моряки сидели в поезде тихо, чтобы не попасть под пьяную раздачу, как русским оккупантам.

Румынское похмелье

…Судья (суд) … может признать отягчающим обстоятельством совершение преступления в состоянии опьянения, вызванном употреблением алкоголя…

С первыми лучами восходящего солнца бравые моряки вышли из здания вокзала в Констанце. Порт раскинулся в низине, прямо напротив привокзальной площади. По крутому склону, катя за собой чемоданы, моряки двинулись к проходной, на которой выяснилось, что их никто не ждёт. Они показывали свои документы, охранники на проходной перебирали свои бумажки, пытаясь найти в них русские фамилии приехавших. Но их не находили. Потом румыны принялись кому-то звонить. Совершив несколько довольно длительных телефонных звонков, они показали руками:

– Всё О'кей, ждите.

Моряки сели на чемоданы в ожидании. Прошло часа два. Подъехал ещё один румын на машине.

– Агент*, – представился он этим словом, которое звучит одинаково на всех языках.

* Судовой агент – лицо, представляющее интересы судовладельца или оператора судна в порту захода.

После коротких переговоров между агентом и охраной, моряки были допущены на территорию порта. «Профессор Ивановский», конечно, стоял в самом дальнем его конце. Агент показал рукой общее направление движения, сел в машину и укатил обратно в город по своим делам. Моряки, чертыхаясь, покатили свои чемоданы через многочисленные железнодорожные рейсы и ямы.

Когда добрались до судна, солнце уже хорошо припекало. Возле парадного трапа стоял румынский пограничник и никого не пускал на борт, в том числе вновь прибывших членов экипажа. Группа румын стояла возле носа корабля: рассматривала царапины на нём, фотографировала их, о чём-то друг с другом переговариваясь. На борту судна возле трапа скучал вахтенный матрос.

– Позови вахтенного помощника, – крикнул снизу стармех.

Матрос лениво дошёл до висевшего на переборке телефона и кому-то позвонил. Минут через десять по трапу спустился мужчина очень маленького роста, лицом похожий на Шарикова в фильме Бортко. Румынский пограничник не хотел его пропускать на причал, но маленький мужчина знаками объяснил румыну, что ему всего лишь надо поговорить со стоящими рядом с ними людьми. Пограничник смилостивился.

– Старший помощник капитана, – представился подошедший, распространяя вокруг себя аромат многодневного перегара. – Пока что вам на борт подниматься нельзя, – договорил он скороговоркой и, развернувшись, быстрой походкой пошёл обратно к трапу.

– Почему? – Спросил вдогонку старший механик. Ответа не было.

Они опять уселись на свои чемоданы. Часа через два подъехала представительская машина. Из-за руля её вышел представительный мужчина в белой рубашке и при галстуке. Показав какой-то документ румынскому пограничнику, он поднялся на борт. Минут через пятнадцать он уже спускался обратно на причал. За ним шёл пожилой, хорошо упитанный, абсолютно лысый человек в чёрных брюках со стрелками и белой рубашке с коротким рукавом на выпуск. Лицо человека имело то самое каменное выражение, которое присуще капитанам старой советской закалки.

– Капитан Серебрянский, – вполголоса сказал стармех, – я с ним в пароходстве работал.

Моряки дружно вскочили со своих чемоданов. Капитан скосил глазами на приехавших и молча сел в машину. Представительское авто укатило. Ещё через час появился тот самый агент, который встречал моряков на проходной. Показав пограничнику какие-то бумаги, он махнул им рукой: мол, проходите на борт.

На верхней площадке трапа, кроме вахтенного матроса, прибывших встречали съезжающие с судна старший механик, второй механик, электромеханик и моторист. Эти четверо быстро развели своих сменщиков по каютам. Кубышкин остался наедине с вахтенным матросом возле трапа.

– А кого я сменяю? – спросил Кубышкин.

– Никого, – ответил вахтенный матрос. – Твой предшественник пошёл на повышение. У него в заначке оказался штурманский диплом и, по освобождении вакансии, он теперь стал третьим помощником капитана. Сейчас позову его, он тебе свою бывшую каюту покажет. Меня, кстати, Коля зовут.

– Вова, – ответил Кубышкин.

Матрос Коля потянулся к телефону, набрал какой-то номер, подождал.

– Нет в каюте. Ну, жди здесь тогда, когда-нибудь появится.

– А что у вас тут за шухер? – спросил Кубышкин.

Коля оглянулся.

– Да на заходе лоцманский катер потопили.

Судя по вдохновенному лицу Николая, он был готов рассказать все подробности. Но в этот момент из настройки вышел, уже даже на хорошо упитанный, а просто толстый мужчина среднего роста с чёлкой, зачёсанной на бок, и круглым лицом. С лицами и фигурами такого типа обычно продают пиво в ларьке или работают завпродами. Последнее, как оказалось впоследствии, было недалеко от истины.

– Александр, третий помощник капитана, – представился появившийся толстяк, – пойдём за мной, каюту покажу.

Каюта была в кормовой части. Пришлось пройти по всей длинной жилой настройке. Судно было не новое, в коридорах стоял запах канализации.

Каюта была двухместная, но жили все по одному: на борту проблем с размещением не было – судно было когда-то учебно-производственным и предназначалось для размещения более сотни курсантов-практикантов и их преподавателей, расширенного штата поваров и других сопровождающих проведение учебно-производственной практики лиц. Когда Кубышкин, несколько лет назад, сам проходил на таком же судне практику, в штате экипажа были библиотекарь, помощник капитана по хозчасти, помощник капитана по пожарной безопасности… кого только не было. Суровая рыночная экономика освободила судовые жилые помещения от всех этих людей.

Кроме двух коек в каюте находились шкаф и умывальник – остальные удобства были в коридоре, общие для всего рядового состава.

– Ну, располагайся, – хлопнул по плечу третий помощник. – Скажу старпому*, что ты здесь.

*Старпом (абр.) – старший помощник капитана.

Не успел Кубышкин начать раскладывать чемодан, как появился сам старпом вместе со своим вечным амбре.

– Ну, рассказывай, кто такой, откуда к нам.

Кубышкин рассказал свою подноготную.

– А, так ты с высшим образованием. Вот и отлично – будешь артельным. Считать ты точно умеешь. Примешь артелку у третьего помощника – он здесь до своего продвижения артельщиком был.

«Недаром я третьего про себя завпродом обозвал», – подумал Кубышкин.

Артельщик, или артельный на судне заведует продуктовым складом – артелкой. Чтобы повара не подворовывали, выдачей продуктов на судах с советских времён занимался один из матросов. «Ну, артельный, так артельный», – смирился Вова, – «в конце концов прибавка к зарплате». Разложив чемодан, он отыскал третьего помощника, и вместе они спустились в закрома Родины. В закромах было не густо. С учётом того, что полки провизионных камер были рассчитаны на присутствие на борту более сотни человек курсантов-практикантов и иже с ними, небольшие кучки продуктов на этих длинных стеллажах выглядели очень жалко.

– Ничего, здесь в Констанце получим, – сказал третий. При этом глаза его заблестели.

Когда-то давно, новоиспечённый третий помощник капитана закончил среднюю мореходку по специальности судовождение. Но сразу по выпуску пристроился в советскую торговлю, где успешно и приворовывал, пока времена не изменились. Новые хозяева – частники – уже не давали так воровать, как это позволяло Советское государство. Пришлось вспоминать о своём морском образовании и возвращаться на флот. По старой памяти, доступ к материальном ценностям возбуждал его до блеска в глазах. Похоже, он даже жалел о своём продвижении из матроса-артельщика в помощники капитана, несмотря на повышения статуса из рядовых в комсостав.

Кубышкин был поставлен на вахту со старпомом* и до шестнадцати ноль-ноль у него было время освоиться. В полдень он сходил пообедать в столовую команды, после чего вернулся в каюту. К нему зашёл сменившийся с вахты матрос Коля.

– Ну что, освоился? Нас тут, матросов, всего четверо, вместе с плотником. Ты будешь стоять вахту со старпомом, я стою с третьим, Дольф со вторым помощником.

– Почему Дольф?

– Увидишь. Он на Дольфа Лундгрена похож. А вообще, Андрей зовут.

– Так что тут у вас всё-таки случилось?

– Да всё как раз на моей вахте было. Подошёл, как всегда, лоцманский катер по левому борту, высадил к нам в лоцмана,

пошёл вперёд. Вдруг, ни с того, ни с сего, остановился прямо у нас перед носом. Мы на него на полном ходу и наехали. В машинном отделении слышали скрежет под днищем – катер от носа до кормы под нами прошел. Все, кто на нем был, утонули. Сейчас, видел, крутая тачка приезжала? Это консул приехал и куда-то капитана повёз.

– Весело, – отреагировал Кубышкин.

В шестнадцать ноль-ноль матрос Кубышкин заступил на свою первую вахту. В порту матросы несли ее возле трапа, контролируя, кто пришёл и кто ушёл с борта. Где-то в полпятого на причал подъехала консульская машина. Вышедший из неё Серебрянский, все с тем же, присущим советским капитанам, каменным выражением лица, поднялся по трапу и посмотрел на Кубышкина. Особенно его заинтересовал кубышкинский длинный хаер.

– Волосы на работе надо завязывать: это нарушение техники безопасности, – недовольно сказал капитан, – исправить. – И пошёл в надстройку.

К ужину, благодаря сарафанному радио, уже были известны результаты поездки капитана Серебрянского на берег. Он остаётся здесь, до окончания расследования. В тюрьму его пока не сажают, будет жить в гостинице. Вместо него, через пару дней из Питера приедет другой капитан. Забегая вперёд, для Серебрянского всё закончилось не так уж и плохо. Через пару дней достали затонувший катер, вынули из него покойников и взяли у них кровь на анализ. По результатам анализов выяснилось, что по поводу румынского Дня Независимости, количество алкоголя в крови зашкаливало. Как всем известно – пьяный всегда виноват. По результатам расследования, через пару недель все обвинения с капитана Серебрянского были сняты, и он поехал домой. Судно же в это время уже было в другой части света под командованием другого капитана.

В Африку

Маленькие дети, ни за что на свете, не ходите в Африку гулять. В Африке акулы, в Африке гориллы, в Африке большие крокодилы.

Новый капитан Анасов прибыл как раз в день окончания погрузки. Грузили мочевину в мешках на Марокко. По выгрузке в марокканском порту должны были пойти в тайм-чартер* куда-то в центральную Африку. Серебрянский по-быстрому передал дела Анасову и скрылся на консульской машине дожидаться завершения расследования в гостинице. «Профессор Ивановский» же отшвартовался от причала и отправился в море. Лоцмана сдали на этот раз без приключений.

*Тайм-чартер (флот.) – договор аренды судна.

На следующий день по выходу из Констанцы проходили Босфор. Все свободные от вахты собрались на корме глазеть на красоты Царьграда. Второй помощник капитана рассказывал о зданиях, которые проплывали на берегах мимо судна. Сэконд* был из военных. Служил, ни много ни мало, старпомом на тяжелом авианесущем крейсере «Киев». Но рыночная экономика загнала вторым помощником на торговый флот. Судя по тому, как он подробно рассказывал историю Стамбула, мужик он был, на удивление для строевого военного моряка, эрудированный.

*Сэконд (жарг.) – второй помощник капитана (от анг. Second Mate).

По выходу из турецких проливов начались однообразные ходовые будни. Матросы несли вахту по четыре часа через восемь впередсмотрящими и рулевыми в одном лице на мостике и, кроме того, работали в боцманской команде по четыре часа до или после дневной вахты. Работа эта заключалась в снятии с железной ржавой палубы старой отваливающейся краски, зачистке палубного железа от ржавчины и нанесении новой краски. Удаление старого лакокрасочного покрытия и зачистка железа в первые дни производилось пневматическим агрегатом под названием «Антилопа Гну». Агрегат этот стальными цилиндрами шкрябал палубу, снимая с неё краску и зачищая металл. Но долго это чудо техники не выдержало, сломалось на третий день. Тогда пошли в ход ручные скребки и молотки.

За несколько дней перехода через Средиземное море Кубышкин успел освоиться в экипаже. Палубную команду возглавлял боцман: пожилой, скандальный, со взглядом подшитого

алкоголика. Много кричал и ругался. Его правой рукой считался старший матрос, он же плотник, хотя они друг друга на дух не переносили. Плотник был полной противоположностью боцмана: спокойный, немного замкнутый в себе; но, под настроение, может и хорошо похохмить в компании. Его все называли Ильич, потому что он носил ленинскую бородку и кепку.

Так как Кубышкин был артельщиком, он имел непосредственное отношение к кексовой команде, как называют работников камбуза*. Команда эта состояла из шеф-повара, второго повара, буфетчицы, дневальной и камбузника**. Шеф-поварихой была толстая тетка по имени Анжела. Раньше работала на рыбаках. На момент прибытия на борт Кубышкина романов ни с кем не имела. Вторая повариха в прошлом была судовым врачом – должность, которую также сократила рыночная экономика. Крутила шашни с оставшимся в Констанце капитаном Серебрянским и, постоянно, вслух его жалела. Буфетчица была ещё из пароходских: знающая себе цену дама бальзаковского возраста. На постоянной основе имела интимные отношения с камбузником, который был в два раза её моложе и имел внешность альфонса. Дневальная – совсем молодая девчонка; периодически её стоны были слышны из каюты электрика. Таким образом, все были при деле, кроме шеф-поварихи. Но та, по ходу сюжета, так выдаст, что все остальные будут нервно курить в сторонке.

*Камбуз (флот.) – судовая кухня, пищеблок.

** Камбузник (флот.) – разнорабочий на камбузе.

Что касается самого «Профессора Ивановского», здоровье его оставляло желать лучшего. Судну шёл двадцать третий год. Запчасти не поставлялись за отсутствием средств. Краски хватало только чтобы закрасить самые ржавые места на палубе, грозящие превратиться в сквозные дыры в ней. Типичная картина того времени: выжать из судна всё что можно, ничего в него не вкладывая. Стармех чертыхался с утра до вечера по поводу технического состояния теплохода. Но его обращения к тёмным силам не помогали: на третий день плавания накрылся кондиционер в кормовой части жилой настойки; как раз там, где находились матросские каюты. В июльской субтропической духоте заснуть было невозможно, и матросы стали уходить спать в восьмиместные кубрики курсантов, благо они не были заняты, и кондиционер в этой части жилой надстройки еще работал.