Шёлковые оковы

Айлин не отреагировала, продолжая смотреть сквозь него. Ее молчание, однако… казалось, его не задело. Напротив, он продолжил, и в его тоне появилась легкая, почти неощутимая досада.

– Хотя, должен признаться, этот визит нарушил мои планы. Я собирался держать тебя в строгости дольше. Но твое сотрудничество… оно меняет правила игры.

Он сделал паузу, изучая ее лицо, выискивая в нем хоть какую-то реакцию. Не найдя ее, он подошел к кровати и поставил на шелковое покрывало небольшой крафтовый пакет с шуршащими ручками.

– Награда за послушание, – сказал он просто. – Продолжай в том же духе.

Развернувшись, он вышел из комнаты. Замок, как всегда, щелкнул.

Айлин еще несколько минут сидела неподвижно, прежде чем любопытство пересилило апатию. Она медленно поднялась и подошла к кровати. Заглянув внутрь пакета, она замерла.

Внутри лежал скетчбук в плотном переплете с текстурной обложкой, набор качественных карандашей разной твердости и небольшая деревянная коробка с акварельными красками. Простые, но прекрасные инструменты ее прежней жизни.

Она не решающе потянулась и провела пальцами по шершавой бумаге обложки. В горле встал ком. Это была не награда. Это была более изощренная пытка. Он давал ей кисти, но отнимал свободу. Разрешил рисовать, но запирал в четырех стенах. Он превращал ее искусство – акт самовыражения и свободы – в еще одно украшение ее золотой клетки.

Она сжала скетчбук в руках, испытывая странную смесь благодарности и жгучей ненависти. Он знал, куда ударить, чтобы было больнее всего. Он не просто ломал ее тело. Он растлевал ее душу, покупая ее смирение за горсть карандашей. И самое ужасное было в том, что она чувствовала – несмотря на всю ненависть, ее пальцы уже скучали по ощущению карандаша в руке, а ум – по возможности перенести свое отчаяние на белые, безмятежные листы.

Затем дверь снова открылась, и в комнату бесшумно вошла Эльза. В ее руках был поднос, на котором стояла глубокая тарелка с дымящимся ароматным супом, лепешки, сыр, фрукты и графин с водой.

Не говоря ни слова, служанка поставила поднос на прикроватный столик. Ее глаза на мгновение встретились с взглядом Айлин, в них мелькнуло нечто неуловимое – не то жалость, не то предупреждение.

– Вы должны все съесть, – произнесла Эльза ровным, лишенным эмоций голосом. – Таков приказ дона.

Айлин молча смотрела на пищу. Запах бульона щекотал ноздри, вызывая предательское слюноотделение. Ее тело, измученное голодом, умоляло о еде, но разум сопротивлялся. Принять эту пищу значило сделать еще один шаг к покорности, признать его власть над самыми базовыми своими потребностями.

– Я не голодна, – прошептала она, отводя взгляд.

Эльза не ушла. Она стояла неподвижно, словно каменное изваяние.

– Он сказал, что если вы не съедите добровольно, – голос служанки оставался ровным, но слова были обжигающими, – он лично придется и накормит вас. И вам это не понравится.

В ее словах не было угрозы, лишь констатация факта. Холодный ужас сковал Айлин. Она представила себе его руки, сжимающие ее челюсти, его пальцы, засовывающие пищу в ее горло… Унижение было бы полным и окончательным.

Дрожащей рукой Айлин взяла ложку. Первый глоток супа обжег губы и язык, но тепло, разлившееся по желудку, было почти болезненно приятным. Она ела медленно, механически, чувствуя, как с каждым куском внутри нее умирает еще одна крупица сопротивления. Она подчинялась. Сначала в мелочах. А потом… потом, возможно, и в большем.

Эльза, дождавшись, пока она закончит, молча забрала поднос и вышла. Айлин осталась одна с полным желудком, красками и гнетущим осознанием того, что ее воля медленно, но верно начинает сдаваться.

***

Айлин, стоя у окна, машинально наблюдала за закатом, окрашивавшим небо в багровые тона. Ее взгляд скользнул вниз, во внутренний двор, где два силуэта медленно прогуливались по вымощенной камнем дорожке. Винс и Алессандро.

Они шли неспешно, и даже на расстоянии в позе Алессандро читалась скованность. Винс, как всегда, был воплощением невозмутимости. Ветер донес обрывки фраз.

«…неожиданный визит, но все обернулось к лучшему», – говорил Винс. Потом его голос стал тише, и Айлин прильнула к стеклу, стараясь расслышать.

«…интересно, что именно ты пообещал ей в подвале, чтобы она так убедительно сыграла свою роль?» – спросил Винс, и его вопрос повис в воздухе, острый как лезвие.

Айлин замерла, затаив дыхание. Она видела, как Алессандро замедлил шаг, его плечи напряглись. Он что-то ответил, но слов не было слышно. Тогда Винс остановился и повернулся к нему лицом.

– Говори громче, Алессандро. Я хочу все услышать.

На этот раз голос Алессандро донесся четче, пробиваясь сквозь стекло:

– Я сказал ей, что найду способ ее вывезти. Если она уговорит отца уйти.

Сердце Айлин упало. Он сказал правду. Самую горькую, самую беспощадную правду.

Винс несколько секунд молча смотрел на Алессандро, а затем тихо, но отчетливо рассмеялся. Этот смех был лишен веселья, он был звуком чистой, неподдельной власти.

– Найдешь способ? – переспросил Винс, и в его голосе звенела сталь. – Мило с твоей стороны давать надежду. Напрасную надежду.

Он медленно повернул голову и его взгляд, тяжелый и пронзительный, устремился прямо на окно, за которым стояла Айлин. Казалось, он знал, что она там, слышит каждое слово. Их взгляды встретились сквозь стекло – ее, полный ужаса и предательства, и его – холодный, всевидящий и торжествующий.

Он не стал ничего кричать, не сделал никакого жеста. Он просто смотрел, давая ей понять, что знает. Знает об их маленьком сговоре. Знает о ее наивной надежде. И знает, что теперь эта надежда мертва.

Повернувшись к Алессандро, Винс что-то сказал, и они продолжили прогулку, оставив Айлин за стеклом с разбитым сердцем и леденящей душу уверенностью: в этом доме не было и не будет никого, кто мог бы ей помочь. Она была абсолютно одна.

К вечеру напряжение последних дней, предательство Алессандро и леденящий взгляд Винса сделали свое дело. Айлин почувствовала, как по телу разливается тяжелая, сковывающая слабость. Голова гудела, в висках стучало. Каждое движение требовало невероятных усилий.

Она с трудом поднялась с пола у окна и, шатаясь, дошла до кровати. Платье, дорогое и безразличное, в котором она разыгрывала спектакль для отца, вдруг стало невыносимым. Оно казалось ей частью этой роли, частью лжи, которая душила ее. Дрожащими пальцами она расстегнула застежки и сбросила его на пол, словно сбрасывая с себя всю тяжесть прошедшего дня.

Оставшись в одном нижнем белье, она почувствовала себя уязвимой, но в то же время странно… чистой. Это был ее маленький, никем не санкционированный бунт. Она свернулась калачиком на холодной шелковой простыне, приняв позу эмбриона, пытаясь найти хоть каплю утешения в собственном тепле. Глаза ее были сухими – слез больше не оставалось.

Она уже начинала проваливаться в тяжелую, беспокойную дрему, когда снова послышался щелчок замка. В комнату вошла Эльза с очередным подносом. Запах еды на этот раз вызвал у Айлин лишь приступ тошноты.

Служанка молча поставила поднос на стол. Ее взгляд скользнул по скомканному платью на полу, по хрупкой, свернувшейся на кровати фигуре, но ее лицо оставалось непроницаемым.

– Вам нужно поесть, – прозвучало ее безразличное, заученное предложение.

– Уйдите, – прошептала Айлин, не поворачиваясь. – Я не буду.

– Приказ дона, – Эльза не двинулась с места. – Вы должны все съесть.

Тишина повисла в комнате, густая и напряженная. Айлин чувствовала, как по ее спине бегут мурашки. Она сжалась еще сильнее, пытаясь стать меньше, незаметнее, надеясь раствориться.

– Он сказал, – голос Эльзы оставался ровным, но в нем появилась неуловимая стальная нотка, – что если вы откажетесь, он придет сам. И на этот раз он не будет уговаривать.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые, как гири. Айлин зажмурилась, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. Она понимала, что это не пустая угроза. Ее маленький, тихий бунт был замечен. И за него придется платить. Цену, которую она, возможно, была не готова заплатить.

Слова Эльзы повисли в воздухе, превратившись в невидимые оковы. Айлин понимала, что у нее нет выбора. Ее тихий протест, ее попытка отгородиться от этого мира хоть каплей неповиновения, была обречена на провал.

Медленно, словно каждое движение причиняло боль, она поднялась с кровати и подошла к столу. Еда на подносе казалась ей безвкусной массой, но она заставила себя взять ложку. Она ела механически, почти не пережевывая, лишь бы наполнить желудок и выполнить приказ. Каждый кусок вставал в горле комом, вызывая тошноту.

Последний глоток воды стал последней каплей. Ее тело, истощенное голодом, стрессом и отчаянием, наконец сдалось. Резкая слабость накатила волной. Комната поплыла перед глазами, краски слились в размытое пятно, а звук упавшей на пол чашки донесся до нее как будто из глубокого колодца.

Она попыталась ухватиться за край стола, но ее пальцы скользнули по полированной поверхности. Перед глазами все потемнело, и земля ушла из-под ног. Айлин беззвучно рухнула на пол, ее хрупкое тело стало бесформенной куклой на роскошном ковре.

Эльза, наблюдая за этим, на мгновение застыла, ее каменная маска дрогнула. Но годы тренировок взяли верх. Не теряя ни секунды, она развернулась и почти выбежала из комнаты, ее быстрые шаги эхом отдавались в коридоре.

Она подошла к кабинету дона и постучала. Из-за двери донеслось спокойное: «Войди».

Винченцо сидел за столом, изучая документы. Он поднял взгляд на взволнованную служанку.

– Дон, – выдохнула Эльза, слегка кланяясь, – простите за вторжение… Госпожа Айлин… она потеряла сознание.

Винс медленно отложил ручку. На его лице не было ни удивления, ни беспокойства. Лишь легкая, холодная заинтересованность, будто он наблюдал за развитием предсказуемого эксперимента.

– Так, – протянул он. – И что же с ней случилось?

– Она… она все съела, как вы приказали, дон. И после этого ей стало плохо. Она просто упала.

Винченцо кивнул, словно получил ожидаемые данные. Он поднялся из-за стола, его движения были плавными и уверенными.

– Хорошо, Эльза. Ты можешь идти. И ни слова об этом никому, – его голос был тихим, но в нем звучал недвусмысленный приказ.

Когда дверь за служанкой закрылась, Винс остался стоять посреди кабинета. Его взгляд был устремлен в пространство, но он видел не книги в резном шкафу, а образ Айлин, лежащей без сознания на полу. Уголок его губ дрогнул. Ее тело, наконец, начало сдаваться. И это было только начало.

Винс вошел в комнату, и его взгляд сразу упал на хрупкую фигуру, лежащую на полу. Тонкое шелковое белье, словно вторая кожа, обтягивало ее изгибы, подчеркивая каждую линию ее истощенного, но от этого не менее притягательного тела. На мгновение в его глазах вспыхнул чисто животный интерес, но тут же погас, сменившись холодной концентрацией.

Он медленно опустился на колени рядом с ней. Его пальцы, обычно такие твердые и властные, с неожиданной нежностью провели по ее волосам, убирая непослушные пряди с бледного, как мрамор, лица. В этот миг он чувствовал не просто обладание, а нечто большее – хрупкий объект его власти требовал защиты, чтобы не сломаться окончательно, лишив его удовольствия от процесса.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался запыхавшийся Алессандро. Его лицо было искажено тревогой.

– Винс! Эльза сказала… – он замолк, увидев развернувшуюся перед ним сцену: дон на коленях перед бесчувственной Айлин, его рука на ее волосах.

И в этот миг внутри Винса что-то щелкнуло. Он увидел, как взгляд Алессандро на долю секунды задержался на полуобнаженном теле девушки, и в его груди вспыхнуло ослепляющее, яростное чувство собственничества. Это была его вещь. Его трофей. Его проект. Никто не смел смотреть на нее с таким смешанным выражением тревоги и… чего-то еще.

Не говоря ни слова, Винс легко поднял Айлин на руки. Она была пугающе легкой. Он отнес ее к кровати и уложил на шелковые простыни, накрыв одеялом, скрывающим ее тело от посторонних глаз. Его движения были бережными, но мотивом была не забота, а желание спрятать свое сокровище.

Повернувшись к Алессандро, он поймал его взгляд и заставил опустить глаза.

– Вызови врача, – его голос был тихим, но в нем слышался стальной лязг. – Проверенного. И чтобы ни слова лишнего.

Это был не просьба, а приказ, и способ избавиться от свидетеля. От того, кто посмел посмотреть на его собственность. Алессандро, почувствовав ледяную волю в голосе дона, молча кивнул и быстро ретировался.

Винс остался один с бесчувственной Айлин. Он смотрел на ее бледное лицо, и его пальцы снова сжались. Она была его. Только его. И он был намерен доказать это всем. И в первую очередь – ей самой.

Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами и чемоданчиком из потертой кожи, приехал быстро. Он осмотрел Айлин, пока Винс стоял у окна, наблюдая за процедурой с видом полного равнодушия.

– Ну что, доктор? – спросил он, когда тот закончил.

Врач закрыл свой чемоданчик.

– Ничего критичного, синьор Манфреди. Сильное физическое и нервное истощение. А обморок… – он слегка пожал плечами, – вызван тем, что организм, долгое время лишенный нормального питания, не справился с внезапным объемом пищи. Если проще – она просто переела. Ей нужен покой, легкая диета и, желательно, поменьше стресса.

Уголок губ Винса дрогнул в подобии улыбки. Ирония ситуации была ему очевидна. Ее тело, заставившее ее голодать в знак протеста, предало ее, не справившись с едой, которую она съела под давлением.

– Благодарю вас, доктор, – кивнул Винс. – Эльза, проводите.

Когда они вышли, Винс подошел к кровати. Айлин пришла в себя, ее глаза были мутными и полными стыда. Она слышала диагноз. «Переела». Это звучало так жалко и унизительно.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде не было ни насмешки, ни гнева. Лишь холодное удовлетворение.

– Видишь, к чему приводит непослушание? – тихо произнес он. – Даже твое собственное тело восстает против тебя. Теперь ты поняла? Сопротивление бесполезно. Оно причиняет тебе только боль.

Он повернулся и ушел, оставив ее наедине с унизительной правдой и горьким осознанием: ее бунт, ее попытка голодовки привели лишь к новому, еще более жалкому падению. И ее тюремщик снова оказался прав.