Лёвино лицо, я поняла, было так построено, что не нуждалось ни в каких дополнениях, будь то усы, борода или, к примеру, очки – оно и без того было выразительным: все черты крупные и выпуклые. А в зарослях волос не иначе обитали колонии русалок и наяд – в этих дремучих и опасных дебрях. Ничего откровенно захватнического в этом лице не было, скорее, оно все-таки было усталым – от знаний, наверно. Особенно глаза. И, похожим на доброе было это лицо. Если не углубляться в то, что говорили глаза. Да и не больно-то в них углубишься, ничего не переходило из них к тебе. Или у меня не получается, чтобы переходило? Почему?! С ним ведь я не кокон – нет, нет и нет! Не прилип же он ко мне!
А ему неинтересно – кокон, не кокон, собаки на закате жизни, живая угроза с воздуха, угрызения…Знает ли он больше меня об искусстве быть живым и обращаться с другими живыми же?
Потянулась за одеждой.
– Куда? Всем оставаться!
Но в ту же секунду я и сама свалилась на прежнее место, как подрубленная гадом-браконьером берёзка. Только природная выдержка не дала мне взвыть лесным воем от боли. Ребро! О нет! Он опять сломал его. То есть не он. Не опять… И ребро ли?!
После того, как его погнули на концерте БГ, оно так и не зажило. Хотя рентген говорил, что с рёбрами у меня всё хорошо. Что же там у меня так ныло, что хоть плачь? И вот особенно, если кто обнимет?!
– Софи, забыл тебе сказать, горячая вода у нас будет после семи. Чего-то чинят, как всегда. Не хотел тебя сразу огорчать.
Гуманный! Это ведь не он был в пути такую тонну лет.
– А что это у нас в корзинке? – Лёва ринулся прямо к ней, в чём был, крупными прыжками лесного жителя.
Что в корзинке, что в корзинке! Всё! Цель поездки. Да ладно… Просто думала, веселить она меня будет, подбадривать, как Красную Шапочку, да и мечтала – за грибами будем ходить с Лёвой, вдвоём, в большом сумрачном лесу.
В ней я собиралась привезти доказательство своего кондитерского таланта – чтобы втереться в доверие. Сладкоежные наклонности местного гедониста были известны из писем, чуть что, напоминал о них вполне бесстыдно. Да вот очень уж не вместительным оказался предотъездный денёк. Где там печь…
Как же не вовремя это ребро!
– Не знаешь, что бывает в корзинках? – прохрипела я, от боли голосом не Шапки, но Волка.
– Неужели пирожки?
– Ну, почти.
Он нырнул в корзину, я же, боясь нового подвоха со стороны собственного скелета, не поднимаясь, скатилась по-партизански, как под откос, к своим шмоткам и поспешила удалиться с ними на безопасное расстояние – от Лёвиного гнева.
– Ух ты! Найсы!
Раз такое дело – на кухню. Закусить, как положено – с помощью вилок, из тарелок с надписью “Общепит”, сидя друг против друга. И стол, его пластиковый верх, был хорошо протёрт – не может быть, хозяином?!
Сразу стали картиной «Двое, обедающие в одной кухне изо дня в день от начала летоисчисления». Остатки еды, прежде чем поставить тарелку в раковину, Лёва аккуратно сгребал в мусорное ведро. Всё-тки не зря у него было столько жён.
На десерт был не успевший застыть янтарь – желе из дико ароматных ягод – северного ананаса, ну очень мелких, мышиных просто, ананасиков, густо облепляющих ветки больших деревьев. Посему и называющихся облепихой. А собирать ее… придумано в наказание за что-то.
В тёплых странах достаточно взять хорошо отточенный предмет, одним движением отсечь башку спелому фрукту и тут же вонзить зубы в его сочную мякоть. А не в тёплых, чтобы набрать ягодок – ведёрко, скажем, размером с ананас, надо выбросить полдня из жизни, исколоть все руки о шипы и заработать онемение спины и шеи. Облепиховые плантаторы только и смотрят, как бы заманить кого-нибудь к себе на участок, чтоб самим не мучиться. Так и я попалась.
День был колкий и ветреный. Глядя на свои пальцы, испачканные оранжевой кровью ягод, еле шевелящиеся от холода, я подумала, что вполне может быть, собираю их в последний раз. Всё ведь когда-то бывает в последний раз. И как будто не сильно была против – ну в последний, так в последний.
– Тут недалеко выставка – что-то там с камнями. Сходим? – вертя в руках рекламный листок, выдал Лев.
Во, удивил! Чтобы ради какой-то выставки преодолеть гравитационное поле в области дивана, бездумно вырвать из него своё тело и переместить бог знает куда, где, может, и диванов-то нет?..
«… из полудрагоценных камней…» – прочитала я на листке. Полу —? Как это? Одна половина драгоценная, другая нет? Значит, бывают и полудорогие люди? И я вспомнила про свой Камень, драгоценный без «полу». Тот, с берега сибирской реки – доехал в целости и сохранности. Так и прописался у меня в кармане джинсов. Прижала ненадолго пирамидку к щеке и протянула другу – положи возле компьютера. Я так и думала – как приеду, поставлю его у подножия компьютера. Со спящей ракушкой. Непростой камушек – он справился. Тогда, на берегу, я именно ему доверила тайну. Не скрыла от него, как мне надо встретиться с Лёвой. И чтобы он помог мне, если что. Ну кто, если не он?
– Эт, дескать, чтобы поглощал вредоносное? Кактусов не привезла?
– Хотела…
– Веришь в эту чепуху? Ладно, пусть лежит – красивый.
“Красивый. Да он бесподобный!”
И мы чинно отправились вдвоём со двора – на выставку. А как же? Да!!!
Двор был, как небольшой лес – между большими домами, такими же в точности, собственно, что были расставлены на каждом шагу в моей прежней жизни. И всё еще был день – тот самый, когда я приехала из одного города в другой.
Из своего города в чужой.
Или из чужого в свой.
Или из чужого в чужой?
И снова, как будто, шаги мои были первыми, неверными. Будто иду я всё время против направления вращения земли. Сильно против. И почему так-то? Совсем недавно ещё так порхала, полная своего БТС-а и телефонно-электронного безумства.
Осторожно вползла своей рукой в Лёвину, чтобы держаться. Хочется же, по-настоящему, чтобы вдвоём, нераздельно… Ребро помалкивало, пока его не трогали. Мы шли, не торопясь никуда, по летнему, несмотря на осень, дню.
Ходить рядом – разве не для этого всё было. Ради этого стоило… Хотя… Знала я одну девушку, красавица такая, длинноногая, а муж ей по плечо, и колотил её, стервец. Так она похвасталась как-то – дома чуть ни с топором друг на дружку, а из подъезда всегда под ручку выходили, прижавшись – перед соседями. Вспомнится же!
Какие-то невидимые птицы пели или просто разговаривали друг с другом. Но… Среди их голосов нет-нет, да и прорывались звуки дрели. Так, ерунда, когда рука в руке.
Мы же, в отличие от птиц, ничего не говорили. Наговорились, видно, раньше – на год вперёд. Справимся ли теперь с молчанием? Шли молча, и ничего. …Вот только, то ли рука у меня не цепкая – того и гляди выпадет, как птенец из гнеда. То ли гнездо не по мне? Её там терпели, и не без труда…
Я редко безоглядно отдаю себя торговым точкам. Тем более, когда они настигают там, где их не ждёшь. Выставка-то оказалась продажей – всего, чего только угодно пробуддистской Лёвиной душе. Колокольчики, свечи, статуэтки, ну и камни какие-то непонятные. И прокурено всё до одури удушливым Востоком. Благие вония. И всё продается. Весь смысл в этом, и потому… ну какая это выставка?
– Давай купим тебе, чего ты хочешь.
Заудивилась, как не знаю кто, заобрадовалась. Прямо расцвела мещанской геранью, тут же забыв про недоверие. Только чего же я хочу? Стали ходить, как охотники, напряжённо всматриваясь. Браслеты и кольца – россыпями, камни, свечи – горами, разные шарфики – ворохами.
– Давай лучше купим тебе – вон те оранжевые шаровары. Как же ты до сих пор без них?
Лёва ничего не сказал и даже, кажется, обиделся.
Странно. В письмах так сам шутил: «Если процесс моего обращения в ламаизм еще не завершён (злопыхатели скажут, что он ещё и не начат), то это исключительно моё рас…-во, как ещё не просветленного».
Какими-то хитрыми техниками они обладают, это точно. Окружили меня раз прямо на центральной улице в своих солнечных шароварах (ботинки, правда, чёрные из-под них) и давай Бхагаватгиту втюхивать – за деньги. Говорю, спасибо, у меня уже есть одна (правда, была). А они – всего-то двести рублей. Я – понимаете, у меня последние деньги (правда, последние), чуть не плача. А они всё равно – шумные такие, непробиваемые и ровные… духом. Ну и… стало у меня их две, этих книги.
Зачарованная шафранными расцветками полупрозрачных одежд, я вдруг, не успев выпустить из рук тонкую ткань, не давая себе отчёта, резко повернула голову в противоположную сторону. Взгляд. Я обычно чувствую его. Да, из высокой стеклянной витрины на меня устремила внимательный взгляд большая птица. Ткань выскользнула из моей ладони. Птица была, наверно, самым красивым из всего, что было на выставке. Туловище из чуть сероватого, благородно-матового, стекла. Клюв же – блестящий, черный, опасно изогнутый, убийственно плавно изогнутый, наподобие железной косы, заострённый на конце. А глаза, что заставили меня обернуться… Из чего же эти глаза? Я послушно направилась было туда, к ним, рассмотреть поближе, но, сделав шаг, расхотела.
Я расхотела вдруг всю эту псевдо выставку сразу и почувствовала, как сильно я ослабела.
Все предметы здесь излучали какую-то энергию, много энергии – голова моя раскалилась не на шутку, и стало ясно, хоть и не хотелось верить, что ничего мы не купим. Понравились кольца – то, и это, и вон то… Моего размера нет – ни одного! И пальцы не как у людей. Вроде не было таких украшений, чтобы загореться.
Ох! Глаз! Опять этот глаз. Только подняла голову от прилавка, упёрлась взглядом прямо в этот блестящий глаз (из полу-драгоценного камня?). И увидела в нём искривлённых себя и Лёву, и ещё полыхающий огонёк. Почти как тогда, у костра на берегу озера. Только второй человек куда-то сразу исчез… Я оглянулась, пламя было от ароматической свечи, а Лёва… пропал.