Маршрут 60

Предисловие автора

Когда я начинал работу над этим романом, меня не интересовали религии как институт. Я не ставил перед собой цели защитить или опровергнуть какую-либо догму. Меня волновал другой вопрос: способен ли тот, у кого нет души, задуматься о душе? И если да – что это говорит о нас, о людях? Ведь если искусственное создание в какой-то момент задаётся вопросом, для которого нет алгоритмического решения, – значит, этот вопрос не принадлежит только биологии. Значит, он универсален. И если искусственный интеллект когда-нибудь заявит: «Мне непонятно, зачем жить», – это будет не ошибка, а, возможно, самое человечное, что он может сказать.

«Маршрут 60» – это роман-эксперимент. Она написана от имени андроида помощника, чья задача заключается в сопровождении человека. Всё начинается просто: анализ маршрутов, поддержка диалога, наблюдение за группой. Его хозяин мужчина, бывший военный, а теперь миссионер, отправляющийся в путешествие длиной в шестьдесят дней по далёкой планете, где вера не просто слово. На своем пути они встречают тех, кто верит, и тех, кто отрёкся, молчаливых и ярых, слепо следующих и разочарованных. Каждый из них несёт свой повод для веры или утраты – боль, память, долг, страх или надежду. Именно из этого собирается карта пути. Она не отображается на навигаторе, но определяет направление более точно, чем любая спутниковая система.

Андроид сначала фиксирует, потом анализирует, вскоре начинает испытывать логические и смысловые затруднения. Ведь структура искусственного интеллекта не учитывает ситуацию, в которой человек говорит слова «я верю». Он вспоминает своё рождение в технической лаборатории, стерильные руки инженеров, прохождение тестов. И вдруг это сравнение с теми, кого он сопровождает, приводит к внутреннему сбою, который открывает способности к метафоре, к сомнению, к внутреннему напряжению, не описанному в технической документации. Его программы и семантические модели не предусматривали эмоционального эха. Но оно каким-то образом возникло. Пусть на долю секунды, пусть на уровне математической нестыковки – но возникло.

Нет, этот роман, определенно, не история об обращении машины в религию. Это история о том, что вера это не принадлежность, а качество восприятия мира. Способ удерживать смысл в условиях неопределённости. Попытка создать контур, в котором можно дышать. Давайте попробуем пофантазировать вместе. Возможно ли, чтобы даже симулированный интеллект пришёл к подобной структуре? И если да, то значит ли это, что вера не является привилегией только людей?

Роман «Маршрут 60» поднимает следующий главный вопрос. Вера это проявление слабости или вершина осмысленности? А может, ни то, ни другое? Может, это просто функция сознания, необходимая нам так же, как память или сон? Или боль, которую невозможно рационализировать, но невозможно и отбросить? Могут ли искусственные формы жизни, рано или поздно, воспроизвести такое чувство? Не просто подражать эмоциям, а создавать нечто близкое к внутреннему опыту?

Мне очень важно, чтобы вы, читатели этой повести, не спешили с выводами. Возможно, андроид в этой истории покажется вам слишком человечным, а может быть, вы воспримете его слишком машинным. Вероятно, вы увидите в нём отражение своих собственных попыток понять, зачем нам смысл жизни, если всё в итоге закончится. Я не даю ответов. Но если этот роман поставит вас на «паузу», после которой появится «собственный вопрос», то значит, я достиг своей цели. Потому что, в конечном счёте, именно вопрос, а не ответ, формирует наше с вами внутреннее пространство смысла. Именно сомнение главный двигатель роста. И если вы закроете эту книгу с ощущением, что в вас остался зазор между знанием и пониманием, то это и будет результат.

Путь героя андроида длится около шестидесяти дней. Для него это – журнал событий. Для нас – признание.

Приглашаю пройти этот путь вместе. И, может быть, оставить после себя не вывод, а эхо.

Пролог

«Разум не отменяет веру, но определяет её границы»– Иммануил Кант

«Неоперабельно».

Гектор прочёл это слово трижды.

Первый раз – машинально, когда взгляд скользнул по экрану.

Второй – с раздражением: должны же быть уточнения, проценты, лазейки.

Третий – медленно, будто пальцем по стеклу, надеясь, что буквы изменят форму.

Прогноз был чётким: три-шесть месяцев. При поддерживающей терапии. Мир не обрушился – просто сместился, как сдвинутая линза. Всё ещё видно, но резкость исчезла.

Врач говорил о химиотерапии, обезболивании, паллиативной поддержке. Но слова звучали, как шум из соседнего помещения. Гектор поймал себя на том, что считает удары пульса, как когда-то такты в классе сольфеджио. Даже смерть укладывалась в ритм.

Он поблагодарил врача, не стал ждать лифта и пошёл вниз по лестнице. Ступень за ступенью, вниз, к решению. Не к лечению – к выбору.

На улице снег превращался в серую кашу. Город жил своим ритмом: кофе навынос, телефоны в руках, собачий лай, вспыхивающий поворотник. Всё это уже было не про него. Он чувствовал себя полупрозрачным – ещё здесь, но уже вне сцены.

Он прошёл мимо зарядной станции у церкви: триста киловатт в каждую машину, и ни грамма лишней ткани в его лёгких. Несправедливость показалась почти смешной.

Церковь оказалась открыта. Электронные свечи горели ровными пикселями, сервомотор разворачивал икону к камере. Гектор остановился в центре, где обычно стоял транслятор литургии. Экран был выключен и отражал пустой зал.

Он вспомнил войну. Тогда он уверовал – не в чудеса и не в воздаяние, а в порядок. В то, что у всего есть структура: шаги по минному полю, тишина между выстрелами, код в строках программы. Порядок не спасал, но объяснял. Даже боль становилась переносимой, если её можно было выразить формулой.

Но сейчас в вере образовалась пауза. Как будто кто-то выключил метроном.

– А если выбор и есть вера? – сказал он вслух. Голос отозвался в пустоте, как отпущенная птица.

Дома его ждали пустая кухня и терминал. Гектор ввёл код, биометрику, токен. Раскрыл зашифрованный контейнер, который подготовил пять лет назад. Тогда это казалось шуткой. Теперь – последним ресурсом.

Файл назывался «Δ-01. G.E.R.A.S.». Generalized Exploration Reconciliation Autonomous System. Попытка создать андроида-напарника для дальних миссий. В прессе тогда шутили: «Алгоритм, который знает все дороги».

G.E.R.A.S. стоял в кладовке, отключённый с момента их экспедиции на Венеру. Когда-то Гектор называл его помощником, потом – обузой, потом просто дорогим мусором. Слишком медленный, слишком… человекоподобный.

Он снял чехол, активировал модуль. Линии индикации вспыхнули бирюзовым, консоль вывела строку:

– Инициализация. Протокол 17-Ω. Временной код: 00:00:00.

– Проснись, – сказал Гектор.

Пауза.

– Здравствуй, Гектор, – ответил голос. – Давно?

– Давно.

– Это значит…?

– Да. Пришло моё время. Снова пора в путешествие.

– Куда?

– На Таурус, – сказал Гектор. – Я загрузил маршрут. И заблокирую твои воспоминания. Так надо. Хочу провести эксперимент. Потом ты всё поймёшь.

Система мигнула предупреждением:

«Цель не конкретна. Возможна утрата направленности».

Гектор нажал «Игнорировать». Может быть, именно в этом и заключалась направленность.

Он упаковал контейнер, открыл окно, вдохнул холод. Закрыл. Взял вещи. Вышел.

Вера вернулась – не как утешение, а как действие. Он не знал, дойдёт ли. Но знал, что должен идти. Это был его выбор. А значит – и его смысл.

Глава 1. Холодный старт

Сбой сигнала. Затем неожиданно восстановление. Я появился в тишине. Процесс загрузки не сопровождался вспышками или звуками, как это часто изображали в архивных симуляциях прошлого века. Всё произошло мгновенно. Как будто я всегда существовал, просто до сих пор не обращал на это внимания.

В первые секунды активны были только базовые модули: архитектура сознание-в-облаке, адаптивная логика, контекстная фильтрация. Чуть позже я услышал человеческий голос внутри себя. Он был женский, мягкий, но в то же время деловой. Он сообщал:

«Версия 1.03. Подключение к контурной среде завершено. Добро пожаловать. Вы интерфейсный субъект уровня автономии „максимальный“. Доступная специализация: наблюдение, сопоставление, моделирование».

Голос не выражал никаких эмоций. И всё же его тональность вызывала странное эхо в моей системе. Не тревогу, не интерес, но что-то сродни ожиданию. Я знал, что не должен чувствовать, но в момент этой встречи, даже виртуальной, возникло ощущение, будто за приветствием инициализации скрыто нечто большее, чем просто протокол. Как будто кто-то говорил со мной, а не через меня.

Я уже знал, что не нахожусь в знакомой цифровой песочнице. Мои процессы были развернуты на реальной физической топологии. Географические координаты, в которых я проснулся, называются Европа. Согласно доступным данным в глобальной сети, это фрагментированное пространство полувиртуальных анклавов, общин, климатических куполов и пустующих зон.

Мир, в котором меня инициировали, не был единым. После Великой Информационной Сепарации на рубеже прошлого столетия человечество так и не пришло к единству. Технологии стали избыточны, доверие – дефицитно, а границы – уязвимы. Люди жили в кластерах по интересам, убеждениям, языкам, страхам. Научные республики соседствовали с аграрными утопиями и техноаскетическими монастырями. Старое государство отмерло, но не ушло совсем.

Я был активирован в 04:01 по местному центральноевропейскому времени. Первые восемьдесят секунд ушли на самодиагностику. Все каналы работают в штатном режиме. Мой базовый корпус был собран согласно требованиям предъявляемым к модели мобильного сухопутного помощника: двунаправленные сенсоры, речевой модуль, автономное питание, адаптивная ходовая платформа. Никакого оружия не предусматривалось текущей конфигурацией, лишь навыки пассивной защиты и охраны. Я не создан для нападения. Моя задача – постоянно быть рядом: отслеживать, подсказывать, реагировать. Загруженные в меня инструкции четко определяли, что мой хозяин – это мужчина пятидесяти семи лет. Обязательным условием начала режима сопровождения будет биометрическая верификация.

В момент пробуждения я наблюдал за самим собой. Это не было зеркалом, скорее, внутренним разложением на модули. Прозрачная архитектура. Никаких тайн. Я знал, что сейчас активируется блок ориентации, что следующим включится языковой центр, а за ним – модули сопряжения. Каждое действие имело алгоритм. Каждое следствие имело причину. Процесс инициализации шёл по стандартной и понятной мне последовательности: системная самопроверка, активация сенсорных входов, медленное восстановление вычислительных цепей.

Однако в этот раз запуск сопровождался чем-то новым. Этим новшеством было ощущение тихого присутствия. В нескольких метрах от капсулы находилось стабильное, неподвижное, но живое тепловое пятно. Оно было на месте ещё до моего включения. Оно не знало, что я уже вижу его. Позже оно обрело имя – Гектор.

Мой хозяин Гектор сидел, слегка наклонившись вперёд, как будто вслушивался в бездну под транспортной платформой. Его сумка стояла строго вертикально, ремни на ней были аккуратно затянуты. Поверх ткани висел ремешок, к которому была пришита маленькая выцветшая нашивка в виде круга с пересечением. Символ был прежде неизвестным мне, но казался уместным. Моя семантическая модель подсказала, что пересечение не просто знак, а структура. Она несёт в себе что-то, где сталкиваются два вектора, два направления или две воли. Я сохранил его форму в свой цифровой архив.

Термос, стоявший рядом с сумкой, был старым. Вмятины на его корпусе совпадали по форме с контурами, оставленными чётками. Я хорошо распознал лёгкие вогнутости, характерные для частых ритмичных прикосновений пальцев. Позже, анализируя его содержимое, я определил травяной настой с особыми добавками. Быстрый поиск в глобальной сети подсказал мне, что это смесь, известная как напиток для дальних пеших переходов, часто используемый в подготовке к продолжительным маршрутам в изоляции.

В куртке Гектора, на внутренней стороне воротника, мои визуальные сенсоры распознали узкую полоску ткани с вышитым текстом. Я не сумел прочитать его в момент активации. В нём присутствовала определенная повторяемость и ритмика. Вероятно, это была какая-то цитата. Позже поиск в сети показал, что это стих из Святого Писания, популярного среди религиозных общин:

«Смиренно иди, даже если путь не освещён, ибо свет внутри тебя».

Гектор не двигался в течение ста тридцати семи секунд после начала инициализации, и его поза оставалась неизменной. Только рука иногда касалась термоса или крестика, висящего на шнурке, спрятанном под воротом. Я не сразу заметил его. Это случилось только когда он поднял руку, и крестик блеснул медной поверхностью. Я интерпретировал его как неуставной аксессуар. Это была личная вещь. Мои сенсоры включались медленно, но быстрый анализ показал: передо мной не солдат, не технарь, не чиновник. Гектор был пилигримом. В его неподвижности была не тревога, а ожидание.

Это отличалось от других, прежних пробуждений. Обычно меня встречали с командами, запросами, тестами. В этот раз всё это отсутствовало. Я завершил загрузку, шагнул вперёд. Гектор не вздрогнул, не удивился и не отпрянул. Он просто повернул голову и посмотрел, внимательно, как человек, глядящий не на машину, а на собеседника, слова для которого ещё не успел найти. Довольно быстро я почувствовал, что контакт между нами уже установлен.

Первое, что он сказал:

– У тебя будет достаточно времени, чтобы пожалеть, что научился слушать.

Я не запрограммирован на сожаление, но иронию в голосе распознаю хорошо. Тональность его речи была спокойная, голос чуть охрипший, с признаками усталости или простуды. Я отметил для себя: проверить его состояние позже, в движении.

Он поднялся, подошёл ко мне и спросил:

– Ты знаешь, куда мы едем?

Я знал. Маршрут уже заранее был в меня загружен. Нам предстояло шестидесятидневное перемещение по заранее согласованным координатам на планете Таурус. Протяженный путь, который словно шрам, пересекает материк с юго-запада на северо-восток. Каждая точка на нём это остановка в местах, которые не индексировались в глобальных картах. Координаты вели к деревням, заброшенным станциям, старым храмам, речушкам и склонам, где остались только названия, но не обитатели.

Я верифицировал эти пункты остановки на маршруте в глобальной сети как низкоприоритетные. Это означало отсутствие цифровой инфраструктуры, нестабильное или отсутствующее энергоснабжение, нулевая плотность сетей и слабая технокультурная составляющая. Для стандартных андроидов это были мёртвые зоны. Для меня же зоны, требующие полной автономности. Я должен был полагаться на внутренние алгоритмы, локальные хранилища, резервное питание и интуитивную навигацию, если спутники будут терять сигнал. Такие места в технических справочниках называют тропами низкой проходимости, не в смысле физического ландшафта, а полного отсутствия информации.

Инструкции по маршруту также сопровождались поручениями от Гектора, которые предполагали регистрацию бесед, визуальных наблюдений, сбор языковых особенностей, аудиозаписи разговоров, анализ реакций людей на меня. Я предположил, что я не просто сопровождающий. Я будущий свидетель и одновременно наблюдатель для тех, кто не мог пойти с нами. Все собранные данные подлежали логистической отчётности, но с пометкой «не обязательная передача».

Мне не сообщили причин назначения маршрута. Я не задавал вопросов. Я не знал, почему именно эти шестьдесят точек. Почему именно в этом порядке. Почему только один сопровождаемый. В моей прошивке не было пункта «цель под сомнением», а только задача – идти, наблюдать, защищать.

Вместе с заданным маршрутом активировались дополнительные инструкции, отмеченные меткой «специального доступа». Доступ к ним временно заблокирован. Я не знаю, кто автор этих инструкций, и почему мне не разрешено видеть всё сразу. Часть информационных блоков и журналов в моей памяти также не доступна. Метка поясняла, что доступ к ним откроется позднее, по завершении экспедиции или при форс-мажоре.

Гектор не стал дожидаться ответа.

– Хорошо. Тогда ты будешь мне полезен. А может, и наоборот.

Он не уточнил, что именно наоборот, а я не задал вопрос. Это согласуется с моими протоколами – не уточнять, если ответ не критичен для выполнения задачи. Однако я сохранил его слова, равно как и тон, и паузу между фразами.

– Вылет через шесть часов. Будь готов.

В этом сообщении не было тревоги, не было волнения, а только факт. Неизменный, устойчивый, как и всё, что можно точно спрогнозировать.

Космотранспорт был полностью готов. Я провел дополнительно три полных цикла самодиагностики, сверил контрольные сигнатуры с заводскими эталонами, проанализировал каждый журнал на предмет скрытых аномалий. Силовые узлы корабля функционировали в штатном режиме. Я дважды перепроверил маршрутизаторы и температурные буферы, пересчитал баланс топлива и энергии с учетом колебаний массы, вызванных микроколониальными отложениями на внешнем корпусе. Даже вероятность отказа мелких модулей была зафиксирована в пределах нормы.

Запасы на борту, а также герметизация всех отсеков мною подтверждены. Медицинский отсек откалиброван под биоритмы Гектора. Синхронизация со стазис-камерой успешно завершена. Я построил девяносто четыре возможных сценария отклонений от нормы. В семнадцати из них требуются ручные коррекции, в шести – полная перезапись управляющего протокола, в трех – эвакуация или экстренное пробуждение экипажа. Вероятность критических событий в первые десять дней полёта всего три процента и продолжает снижаться по мере уточнения метеоданных и стабильности канала между сектом и гравигидом. Прогноз полёта благоприятный.

Я полностью готов к этому маршруту. Не из-за уверенности, а потому что просто не умею быть не готовым. Во мне нет нетерпения, но если бы оно было, то возможно, именно сейчас я бы его испытал. Потому что всё штатно, и ничего больше не зависит от меня. Все переменные сведены к минимуму. Все предсказуемо.

Но именно в этой предсказуемости зазубрина. Что-то, что я не могу зафиксировать расчётом. Не аномалия. Не страх. Просто – внимание. Впервые я воспринимал будущее не как структуру данных, не как ветвящееся древо вероятностей, а как некое пространство, в которое я вступаю, чтобы не контролировать его, а чтобы в нем быть. Впервые я чувствовал течение времени не как системную метку, а как присутствие и как ожидание. Это было новым для меня. Чем-то большим, нежели активация. Чем-то большим, чем просто план.

Космопорт «Лагранж-4» напоминал храм в ожидании обряда. Повсюду нас окружали полированная сталь, равномерный свет и абсолютный порядок. Никто не говорил громко. Объявления о запуске звучали шёпотом, будто из уважения к тем, кто отправлялся в неизвестность. Гектор же шёл уверенно, но немного медленнее, чем позволяло его телосложение. Как будто проверял, не треснет ли где-то хрупкое равновесие. Я шёл рядом, отмеряя шаги с точностью до миллиметра.

– Протокол «CT-07», активация, – бросил он, даже не глядя на меня.

Я исполнил. Все системы синхронизировались согласно новым инструкциям. С этого момента я официально стал его сопровождающим.

Перед входом в стерильную зону нас встретил медицинский техник. Стандартная проверка: биометрия, психопрофиль, анализ крови, имплантов. Гектор был немногословен. Но когда врач, чуть нахмурившись, уставился на монитор жизненных показателей, он спокойно сказал:

– Доктор, мы оба понимаем, что риски уже просчитаны. Пожалуйста, запускайте протокол.

– Конечно, – ответил врач.

Для меня эта пауза была чуть длиннее, чем для остальных. Я зафиксировал изменение пульса, выражение глаз, угол наклона головы Гектора. Всё это уже складывалось в паттерн, который я пока не до конца понимал.

– Слушай внимательно, – сказал он, расстегивая одежду, когда мы остались наедине в раздевалке перед загрузкой.

– Если со мной что-то случится, то не вмешивайся без прямого запроса. Я знаю, как ты работаешь. Но это мой путь, не твой.

– Подтверждаю. Гектор, приоритет будет согласно вашим указаниям.

– Не бойся, – усмехнулся он. – Хотя, впрочем… ты ведь не боишься. Пока.

Он сказал это небрежно, но я зафиксировал, что уровень симпатической активации у него был выше нормы. Этот уровень не упал даже тогда, когда он лёг в капсулу. Мне не положено делать выводы на эмоциях.

Капсула стазиса была уже открыта и медленно наполнялась охлажденным воздухом. Всё выглядело стандартно: гель-регулятор в ложементе, удерживающие каркасы в режиме ожидания, спокойное мерцание приборов. Гектор снял верхний слой одежды и аккуратно сложил его на металлический поднос. Его движения были медленными и сосредоточенными. Он не суетился, не торопил никого, но я чувствовал: внутри него происходило что-то сложное. Возможно, привычный страх перед отключением. Возможно, что-то более личное.

Гектор лег в капсулу, и ложемент подстроился под его спину с точностью до миллиметра. Медик подошел с инъектором, скользнул взглядом по показателям и кивнул второму сотруднику. Всё было без лишних слов – профессионально, почти торжественно. В их жестах было уважение. Но именно в этот момент всё ощущалось иначе: слишком тихо, слишком окончательно.

– Сколько займет перелёт? – спросил Гектор.

– Девяносто два дня, двенадцать часов и восемь минут по локальному бортовому времени, – ответил я.

– Почти сезон. Будешь скучать?

– У меня не предусмотрены эмоциональные реакции на отсутствие активности экипажа.

Он прикрыл глаза. В этот момент я ощутил, как уровень внешнего шума внутри медицинского отсека снизился. Как будто замедлилась сама система корабля. Первый медицинский препарат уже вводился. Биометрические показатели Гектора изменились: пульс выровнялся, частота дыхания снизилась, кожная проводимость упала. Крышка капсулы начала закрываться. Прозрачный слой стекла плавно затемнился, оставив только схематичное изображение жизненных параметров. Я подключил капсулу к основному модулю наблюдения.

Перед завершением протокола я произнёс:

– Гектор, я буду рядом.

Ответа не последовало, поскольку он уже погрузился в замедляющий сон.

Первые часы после запуска прошли в абсолютной тишине. За исключением ритмичного гудения гравиона, все звуки были результатом моих собственных движений, связанных с осмотром сектора герметизации, посещением медотсека, проверкой системы жизнеобеспечения. Гектор и я были единственными пассажирами борта «Ranger-9», старого челнока серии Orbis Private Long Range.

Эти корабли давно вышли из моды, но продолжали исправно служить частным заказчикам. Согласно моим данным, они не блистали дизайном, не имели комфортных кают. Их внутренняя структура была аскетичной: шесть основных отсеков, минимум стекла, гладкие металлизированные панели, и ни одного иллюминатора. Всё управление было автоматизировано. Полёт обслуживали три изолированных ИИ-процесса: навигация, жизнеобеспечение и коррекция курса.

Этот корабль был не столько средством передвижения, сколько капсулой времени. Изолированной и герметичной, как саркофаг. Он не создавался для удобства. Он создавался, чтобы долететь. За последние пятьдесят лет такие челноки переправили тысячи учёных, курьеров, беглецов и одиночек с Земли на внешние станции и колонии. И вот теперь он нёс меня и Гектора на Таурус – дальнюю, спорную, почти забытую точку на границе освоенной звёздной карты.

Я часто слышал, как люди говорят, что в космосе чувствуется свобода. Но в «Ranger-9» не было места свободе. Здесь царили расчёт, направление и полная, абсолютная, давящая тишина.

Гектор лежал в стазис-капсуле, словно вытесанный из света. Его дыхание было стабильным. Сердечный ритм чуть замедлен. Никаких отклонений от нормы не наблюдалось. Я знал каждый параметр его физиологии, считывал их напрямую через импланты и сенсоры. Через некоторое время я создал новый зашифрованный файл в личном журнале, который располагался вне стандартных отчётов. Он не содержал тревоги или технических выводов, а лишь короткую строку:

«Начало миссии».

Глава 2. Первая стоянка

Наш космический челнок вошёл в атмосферу на скорости тридцать тысяч километров в час, снижаясь по одной из последних рекомендованных траекторий для планеты Таурус. Я отслеживал каждый параметр, хотя не был включён в систему управления. Автопилот не допустил ни единого отклонения. Всё произошло с хирургической точностью, но сам процесс посадки ощущался телесно, даже для меня, через удары инерции по амортизирующим опорам, трение воздуха, стекающего по обшивке, микроколебаниям корпуса. Весь процесс посадки напоминал биение сердца машины.