Истина и существование. Проблемы метода

Подготовка текста и примечания

Арлетт Элькаим-Сартр

Вниманию читателя: номера правых страниц рукописи, на которых помещен основной текст, указаны в скобках; к номерам соответствующих им левых страниц, на которых помещены авторские маргиналии, добавлен значок «апостроф» (').

Обстоятельства появления этой книги

«Я ищу современную мораль… Я пытаюсь выяснить, какой выбор может сделать человек для себя и для мира в 1948 году». За годы, отделяющие публикацию работы «Бытие и ничто» (1943), где было заявлено о начале этих поисков, от выхода в свет «Критики диалектического разума», Сартр как философ напряженно размышлял над этой темой, что едва ли было заметно со стороны. Какая связь имелась между двумя его основными сочинениями, следовало ли понимать так, что второе из них содержало отказ, временный или окончательный, от программы, объявленной в заключении первого, или же «Критику…» надо было воспринимать как своего рода обходной маневр, необходимый для того, чтобы беспрепятственно приблизиться к изначальной цели – основанию современной морали?

В 1983 году, через три года после смерти Жан-Поля Сартра, мы опубликовали его «Тетради по морали», сборник заметок 1947–1948 годов, которые дают возможность проследить ход его мысли после «Бытия и ничто»; особое внимание в них уделено вопросу господства ценности в морали, в том аспекте, в каком этот вопрос вставал перед ним в конце упомянутой книги в связи с концепцией свободы, которую он в ней формулировал: «Возможно ли, чтобы [свобода] полагала в качестве ценности самое себя, или она должна как-то определиться по отношению к ценности, которая занимает ее мысли?» Написанная сразу после сборника заметок, в 1948 году, «Истина и существование» позволяет читателю и дальше неотрывно следить за рассуждениями философа. Если говорить о сочинениях зрелого периода, опубликованных посмертно, это, насколько нам известно, единственный полный текст. Мы имеем дело с первоначальным вариантом, и в некоторых случаях автор, пользуясь левой страницей тетради как полями, записывает там мысли, которые впоследствии собирался развить либо включить во вторую редакцию текста как дополнения. Мы воспроизвели эту особенность рукописи, чтобы читатель мог судить о ходе его работы. (На последней странице своего эссе, подведя черту, Сартр написал план создаваемой им концепции морали, который можно будет прочесть в приложении.)

Занимаясь сутью морали, Сартр должен был встретиться с проблемой Истины в особом аспекте. Он уже подходил к этому вопросу с разных сторон в «Тетрадях…», исследуя, в частности, гегелевскую концепцию познания как «свершившегося факта». Несколько месяцев спустя ему присылают вышедший в свет незадолго до этого перевод на французский лекции М. Хайдеггера «О сущности истины». Не исключено, что именно чтение этой небольшой работы (Сартр на нее постоянно ссылается) вдохновило его на написание данного эссе, которое, возможно, он одно время планировал опубликовать. По правде говоря, Сартр, взвешивающий здесь концепции немецкого философа, весьма далек от него, поскольку у них разные цели: Хайдеггер исследует истину бытия, в то время как автор труда «Бытие и ничто» стремится оценить роль идеи истины в интерсубъективности живущих – об этом свидетельствует название настоящего эссе. И все же обратим внимание на критическое замечание Сартра о понятии тайны, по Хайдеггеру, и на противоположное отношение к морали у того и другого философа, о коем свидетельствует это замечание.

Тому, кто начнет знакомство с философией Сартра с «Истины и существования», возможно, следует напомнить некоторые важные моменты работы «Бытие и ничто», поскольку данное эссе тесно связано с этой книгой и должно рассматриваться как некий переход от нее к следующему капитальному труду. Сартр различает две области бытия индивида: «бытие-в-себе», то есть бытие всякого феномена, и бытие сознания, то есть «бытие-для-себя». О «бытии-в-себе» мы не можем сказать ничего, только лишь констатировать, что оно есть; бытие сознания, напротив, неотделимо от того, чьим сознанием оно является, а значит, само по себе оно ничто. Реальность человеческая, поскольку сознание – ее характерная особенность, создает свою сущность собственными действиями; а значит, эта сущность постоянно находится в процессе формирования. Но одно из свойств любой человеческой деятельности – раскрывать и верифицировать потаенное. Любая мысль, любой поступок, любая линия поведения подразумевают некое взаимодействие с Истиной. Но где гарантия, что это и в самом деле Истина, если, как, например, в сартровском экзистенциализме, философ не признаёт факт божественного откровения, дарование свыше некоего понятия Истины, которое соответствует потребностям и возможностям человеческой природы?

Человек призван всецело познавать истину. Но способен ли он реализовать это призвание, или же всякая истина остается фрагментарной и относительной? И если да, то чем обусловлена эта относительность? Условиями данной конкретной эпохи? Но значение простых слов «наша эпоха» затуманено различными формами незнания, а потому трудноуловимо. И все же надо принять решение по этому поводу. Если бы связь человека с некоей силой вне его самого была абсолютно исключена, не имело бы смысла допускать существование у человека какой-либо моральной истины, и, полагает Сартр – ибо эта проблема весьма актуальна также и для писателя, – возможно, не имело бы смысла писать: если я во всеуслышание высказываю то, что считаю истиной, для кого это является истиной и на какое время? Моя истина – это раскрытие и в то же время дар другому. Она просвещает того, кто принял ее, но в соответствии с его субъективными свойствами, историческими условиями и т. д. – в общем, различными обстоятельствами, над которыми я не властен; и приведет к результатам, которые я не смогу контролировать. Является ли освещение Бытия абсолютным благом, или мне надо подумать о значении и о последствиях моего прозрения и считать себя ответственным за то, чего я не могу предвидеть? Чтобы найти путь к себе самим, нам нужно ощущать почву под ногами. Относительное и абсолютное, конечное и бесконечное, единое и множественное, частное и общее: Сартр рассуждает здесь о противоположностях, которые кажутся непреодолимыми. Читая эту книгу, начинаешь понимать, почему идея выработать собственную концепцию морали в итоге привела его к «Критике диалектического разума», где ставятся главные вопросы о структурах и смысле истории, а также о мышлении как об инструменте, который ее постигает.

Тысяча девятьсот сорок восьмой год. Холодная война. Напомним: это в ее тревожном свете Сартр писал «Истину и существование». Гибель всего рода человеческого в Третьей мировой войне, атомной, последней из войн, была широко обсуждаемой гипотезой. Философский спор о том, что предстоит человечеству – ужасный конец или бесконечное движение вперед, – в любой момент мог быть прерван катастрофическим и абсурдным событием, которое, кстати, автор своими действиями и своими сочинениями всячески стремился предотвратить.

«Итак, я ищу современную мораль…» Еще несколько лет назад этот поиск, отголоски которого будут слышаться в работах философа вплоть до последних лекций, показался бы нам безнадежно устаревшим; но сегодня, когда мысль, что, «возможно, мир станет таким, что какая бы то ни было свобода в нем будет невозможна», снова приходит людям в голову, правда, в силу других причин, и начинают появляться комитеты по этике, – разговор о сегодняшней морали делает автора этой книги нашим современником.

Арлетт Элькаим-Сартр

(1)

1. Если есть общепринятый способ существования, каковым является неаутентичность, значит, вся история неаутентична, и действие в истории неизбежно приводит к неаутентичности; аутентичность же оборачивается индивидуализмом. И соответственно, если природа человека – главный фактор истории, неаутентичность должна нуждаться в самой себе как в необходимом условии исторической борьбы. Всякая доктрина конверсии сильно рискует впасть в а-историзм[1].

Всякая доктрина историчности сильно рискует впасть в аморализм[2].

2. Быть – или осознавать собственное бытие как исторический процесс? Если быть, тогда История не имеет первостепенного значения. Но ведь сама история, если у нее есть какой-то смысл, вершится для того, чтобы человек был (прогресс, диалектика и т. д.). Авантюрист по отношению к истории – это тот, кто стремится вписать себя в историю ради истории (ради того, чтобы исторический процесс совершался через него, ради того, чтобы стать действующей силой истории). В этом случае цель безразлична[3]. Другой аспект несущественности цели: судьба. Шпенглер. Если человек осознаёт собственное бытие как исторический процесс, он делает это в перспективе приятия некоей судьбы; он вписывает себя в историю, либо соглашаясь с тем, чтобы исторический процесс был таким, каким он должен быть, и способствуя этому, либо соглашаясь с тем, что при занятой им позиции его вмешательство в историю будет безрезультатным (трагическая позиция). Но и в том и в другом случае цель оказывается за пределами воздействия человеческой воли. Наслаждение от вмешательства в историю ценно как таковое. Насладиться выпавшей тебе судьбой. С другой стороны, если существенна именно цель, то история – всего лишь средство; она становится несущественным-существенным. Например, для Маркса она будет доисторическим периодом. Тогда по отношению к истории придется отказаться от какого бы то ни было соглашательства или добровольного ослепления, но при этом сознавать, что радоваться Бытию будет невозможно. А представление о Бытии при этом будет складываться неаутентичное (счастье или разумно устроенное общество), поскольку краеугольным камнем тут будут потребности и лишения (голод, восстание против рабства и т. д.).

α) Человек должен стремиться к Бытию, но через историализацию – включение себя в исторический контекст. Его удел – включать себя в исторический контекст, двигаясь к Бытию. Бытие – это идея. Личный опыт, нравоучение – вот что представляет собой история для Бытия.

β) Аутентичность следует искать в историализации[4]. Конец истории – это миф, который постоянно пронизывает историю и придает ей смысл. Но история постоянно отдаляет этот конец[5].

(2)

Считать, что непознаваемое, не поддающееся верификации, находится где-то вне человека, – это проявление позитивизма. Человек – существо, не имеющее связи с тем, чего он не может знать. Человек определяется по тому, что он может знать. Антитеза (определять человека по тому, что для него есть тайна) – это признак мистицизма[6]. Ночью все кошки серы. 1. Отвергнуть понятие тайны. 2. Отвергнуть концепцию, согласно которой человек определяется исключительно по его знаниям, а также по его незнаниям, которые суть лишь отсутствие возможных знаний. Конечно, вопрос приходит в мир через человека. Но с того момента, когда мир, получив сумму вопросов общего характера, становится просвещенным, вопросы начинают формироваться в нем самом. В мире, вызывающем вопросы, знать, обитаемы ли планеты, – это объективный вопрос. Человек – существо, через которое в мир приходит вопрос; но человек также и существо, задающее миру вопросы, которые касаются его самого и на которые оно не может ответить. Таким образом, человек определяется по его отношению к некоему изначальному незнанию. И у него глубинная связь с этим незнанием. И под влиянием этого незнания человек определяет, что он такое и чего он ищет.

(3)

Истина и существование

Единственный тип необусловленного существования – гегелевский абсолют/субъект. «В-себе» рушится, если не становится «для-себя». К несчастью, есть множество сознаний, и есть некоторое количество «бытия-в-себе». Что остается от этого абсолюта/субъекта для индивидуального сознания? Прежде всего то, что оно единичный случай абсолюта/субъекта. Ибо тем, чем оно является прежде всего, оно является «для-себя». Но оно является (абсолютным) «для-себя» лишь постольку, поскольку является сознанием «в-себе». А «в-себе» никогда не станет «в-себе» для себя, но лишь «в-себе» для другого сознания, нетождественного ему. На этом этапе появляется познание. «В-себе-для-себя» – чистый тип бытия. Точно так же сознание есть не познание, а существование (ср. «Бытие и ничто»[7]). Удвоение Бытия необходимо Бытию. Это удвоение, впрочем, влечет за собой изменение «присутствия-в-себе». Абсолют/субъект несубстанционален. Однако, будучи сознанием по отношению к «в-себе», сознание не может быть идентично тому сущему, для кого оно является сознанием. Оно привязывает его к бытию только тем, чем оно существует для абсолюта/субъекта.

Субъект абсолютен, но он – не более чем сознание «в-себе»; «в-себе» – не пустое место, но оно может поддерживать свое существование лишь посредством абсолюта/субъекта, каковым само оно не является. Таким образом, познавать – значит извлекать Бытие из тьмы Бытия, не имея возможности привести его к полупрозрачности «для-себя». Познавать – значит вопреки всему придавать бытию одно из измерений Бытия: сияние. Таким образом, Истина есть особое измерение, которое Бытие приобретает с помощью познания. Истина – это «бытие-как-оно-есть» некоего бытия для абсолюта/субъекта. На уровне мышления становится бесполезным говорить об истине, потому что у нас остается лишь бытие (существование). Сущность истины – это «есть» как производное от «должно быть». Любовь к истине – это любовь к бытию и любовь к функции презентификации Бытия. Поиски истины не были бы такими увлекательными, если бы надо было просто определить, чтó есть Бытие, без всякой связи со мной. Или если бы истина была творением. Но истина – это Бытие как оно есть, когда я придаю ему новое измерение бытия. Бытие (с большой буквы) – это тьма. Быть просвещенным – значит быть уже кем-то другим.

(3')

Если в нашем представлении истина отождествляется с Бытием, это происходит потому, что на самом деле для человеческой реальности всё существующее существует в форме истины (эти деревья, эти столы, эти окна, эти книги, которые меня окружают, являются истинами), ибо все вокруг человека существует в форме «это есть». Мир истинен. Я живу в истинном и в ложном. Люди, предстающие передо мной, выдают себя за истинных, а в дальнейшем иногда оказываются ложными. «Для-себя» живет в истине, как рыба – в воде.

Говорят, будто это видимость вводит нас в заблуждение. Неправда. Напротив, видимость всегда истинна, если придерживаться только ее. Видимость – это существующее. Вот это дерево, которое я принимаю за человека, не является по видимости человеком, а в реальности – деревом. По видимости (то есть на первый взгляд) передо мной еще более темное пятно, возникшее среди темноты. И это истинно: происходит возникновение существующего. А вот моя доступная для верификации антиципация – ложная, поскольку она нацелена на более глубокую реальность. Иначе говоря, в паре противоположностей видимость – реальность (ложной паре, придуманной для удобства доказательства) видимость всегда истинна, ошибка кроется на уровне реальности. Видимость – это всегда раскрытие существующего, а реальность может быть или не может быть раскрытием существующего.

(4)

Просвещая, абсолют/субъект движется к рубежу, достигнув которого он оправдал бы свое существование, восстановив «бытие-в-себе» и превратив его в «бытие-в-себе» и «бытие-для-себя». Но его останавливает Ничто, непреодолимый рубеж небытия. Однако у него есть бытийная связь с «бытием-в-себе», поскольку он – за то, чтобы «в-себе» существовало. Раскрытие «в-себе», как чистое событие, достигающее «в-себе» как новое виртуальное измерение бытия, – это абсолют/субъект. Таким образом, истина есть абсолютное событие, появление которого совпадает с появлением человеческой реальности и началом истории. История начинается как история Бытия, и она действительно есть история Бытия, поскольку является постепенным раскрытием Бытия. Истина исчезает вместе с человеком. И тогда Бытие возвращается во тьму, в которой время не существует. Таким образом, истина – это темпорализация Бытия как оно есть в той мере, в какой абсолют/субъект на данный момент дарует ему постепенное раскрытие как новое измерение бытия…

Само собой разумеется, что истина тотальна, поскольку абсолют/субъект обладает тотализирующей функцией. Появлением истины в Бытии он придает Бытию некую тотальность. Вот эта конкретная тотальность Бытия и есть истина, поскольку именно она раскрывается. Таким образом, истина не представляет собой логическую и универсальную организацию абстрактных «истин»: она есть тотальность Бытия, поскольку в историализации человеческой реальности проявляется как существующее