В нескольких километрах от озера было еще одно, поменьше. Местные называли его болотом из-за обилия камышей, плавучих кочек и трясины. На болоте тоже водилась рыба. Гера рассказывал, что по осени брал там щуку с полпуда на острогу, но батя мой говорил, что он брешет, и не было там таких щук в помине. Рядом на лугах, где сочной зеленой траве не было видно ни конца ни края, пасли скотину.
Гера работал на водокачке на центральной улице возле школы, в ней и жил. Невысокого роста, с вечно растрепанными с проседью волосами, в тельняшке, усеянной мелкими дырками от табачных искр, прихрамывая на левую ногу, он шустро шлепал по делам, которых у него всегда было невпроворот. Я мог узнать звук этой походки даже в кромешной темноте. На вопрос, сколько ему лет, он начинал искать по карманам кисет с табаком, потом смотреть куда-то вдаль, хмурить седые как печная зола брови, что-то про себя бормотать, делая вид что считает, и отвечал: «От Рождества Христова».
Не было у него ни семьи, ни детей, и никто толком не знал, откуда и когда появился Гера в деревне. О своей прошлой жизни он ни с кем не заговаривал даже под мухой. А это дело он любил страстно, даже больше, чем свою водокачку. Выпьет, бормочет себе что-то под нос, и работа у него кипит и все ладится – дрова, как по приказу, строятся в ровную поленницу, вода, будто сама, к нему в ведра спешит. А печку, так как Гера, никто во всей округе лучше не сложит. Мог и с малыми посидеть, лишь бы работа была. Все делал за еду да самогонку, настырно отказываясь от денег. «Деньги, – любил он повторять, – вас только портют».
Батя в шутку называл его Шлеп-нога, постоянно напоминая мне о том, чтобы сам я так не говорил. Но Гера не обижался, отвечая: «Ты, Егор, мне лучше табака дай на сушку, неурожай нынче. Махорка, она ведь тепло любит, а где нынче это тепло? Прокляли нас что ли по этому году? Заливает так, что сапоги в пору новые мастрячить, да с бубнами в поле выходить».
Он помогал нам в основном на сенокосе летом, где несмотря на почтенный возраст, мог дать фору любому деревенскому. Дернет стопочку, зажмурится, прижмет рукав к носу и говорит: «Хорошо пошла, как детки в школу».
Потом резко вскакивал, поправлял на лбу волосы, хватал девятку (коса девятого номера, с самым длинным клинком) и с остервенением бросался в бой с зеленью. Со стороны даже казалось, что она ему что-то худое сделала, так он ее выбивал.
Глава 2.
Наваждение
Десятый июль моей жизни пришел в деревню таким, каким его все ждали: солнце палило нещадно. Отец очень радовался, потому что переживал, что сено, которое мы собрали, плохо высыхает и может начать гнить. Поспевала ягода. По улыбкам местной ребятни можно было легко определить, кто с какой улицы: у жителей Центральной щеки и зубы были вымазаны малиной, у обитателей Зеленой и Студенческой – черной смородиной, эти улицы были теневыми, и ягоды там было больше, чем где-либо. А вот на Школьной было меньше всего жилых домов, но там ничего и не росло, потому что, как говорил мой отец, земля там была паршивая. Оканчивалась улица домом Зои Афанасьевны Новосёловой.
Облака, которым я так любил давать имена, куда-то уплыли, оголив улыбку бескрайнего синего неба. По радио я слышал, что советские космические корабли уже бороздят вселенную, в поисках информации и других жителей галактики.
Не до конца понимая это слово, я задавался вопросом: как можно бороздить небо? Ведь это не огород… И что за плуги у них такие?
Лежа на мягкой завалинке из опилок, которая опоясывала весь дом по кругу, защищая его от стужи в зимнюю пору, а летом от жары, я целился из рогатки в оцинкованную ванну, висевшую на заборе у Селивановых. От попадания по ней дорожной галькой, их Байкал, привязанный к стайке, подпрыгивал как ошпаренный, лаял, вертелся вокруг себя, озирался по сторонам и снова сворачивался калачиком. Я держался за живот, давясь от смеха, в то время как дядя Гриша, старший сын бабки Селиванихи, бранился на пса через распахнутое окно летней кухни, стоявшей рядом у дома. К слову, хоть он и был здоровенным детиной, сам был бездельником, все на здоровье жаловался, и своим старикам по хозяйству помогал только из-под палки. Мастером он был в другом бесполезном деле – умел по цвету и запаху градус самогонки определять. Нальет, покрутит стакан, на солнце сквозь него поглядит, принюхается, как наш Грей к миске, скорчит морду как у доктора и выдаст: «Голова уже вышла, тело ядреное чувствую, злое, но до хвостов еще далеко, можно гнать дальше».
Гера мне как-то рассказывал, что «голова» – это первач, который пить не рекомендуется, он очень крепкий, в нем много лишнего, оттого и голова дуреет. «Тело» – это самогон средней крепости, который идет в употребление. А «хвосты» – слабые, и годятся только для разных настоек, которые используются в лечении, например на красном маке. Заливаешь их головки хвостами и настаиваешь несколько недель, потом можно хоть ноги больные натирать перед сном, хоть спину.
После полудня отцом мне было поручено ступать в пекарню и встать в очередь за хлебом.
Набив карманы спелым крыжовником, я брел по вытоптанной стадом коров пыльной дороге, шаркая стоптанными сандалиями с круглыми плоскими носами, похожими на две зеленые жабы. Горячий июльский воздух, как одеяло, накрывал деревенские улицы. Собаки не вылезали из своих будок, спасаясь от жары, гуси бродили по обочинам дорог в поисках зеленой травы, а коровы, на вольном выпасе щедро облепленные гнусом, лениво слонялись от лужайки к лужайке. Птицы, перелетая с дерева на дерево, заранее сговорившись, напевали мелодию тайны леса, и я, свернув пухлые губы в трубочку, тихо подпевал им.
Запах горячего хлеба разносился на всю округу так, что можно было с зажмуренными глазами спокойно прийти в назначенное мне отцом место. Народ толпился у входа в пекарню. Бабки, собирая сплетни последних дней, лузгали семечки, шелуха от которых цеплялась за их подбородки и платья. Босоногая ребятня вилась рядом, вычерчивая свободное место под классики. Зной усиливался. Все ждали одного – когда отворятся ставни пекарни и раздастся дежурная фраза тети Нины Гундаревой: «Тишина! Не больше двух булок в одни руки!» На что в толпе сразу станет еще громче. После выдачи пары лотков, продавщица добавляла: «Разменных нет, здесь вам не кино».
Подойдя ближе, я узнал в толпе Василису, внучку бабы Зои. Она не была красавицей: маленькие темные глазки, конопатая, с медными волосами, которые находили покой, только превращаясь в тугие косы. А тонкие губы быстро меняли свою форму: от добродушной широкой улыбки, когда Василиса была рада, до двух злых полосок, когда она слышала что-то дурное про себя или свою бабку. Бойкая, говорили про таких. В лес заходить одна не боялась и всегда возвращаясь с полным кузовком ягоды или грибов. Даже в пустые годы, будто лешего с руки кормила. А однажды, по прошлой зиме, когда в деревню волки за курями повадились, и мужики наказали бабам да малым по домам сидеть, а сами стали в ружье, так Василиска, приняв бирюка за сорвавшуюся с цепи голодную собаку, тащила зверя по улице за ухо, а тот не упирался и шел за ней как чумной.
Мы учились в одном классе. Успевала она по всем предметам и даже помогала другим. Не знаю, что мне в ней нравилось, но я любил смотреть в ее сторону. И даже пробовал рисовать карандашом на арифметике – удобное расположение у окна на камчатке всегда представляло моему взгляду ее полуоборот. Камчаткой у нас называли задние ряды парт, за которые по обыкновению садились двоечники и хулиганы.
Родителей ее никто не знал, она с младенчества жила со своей старушкой. Мужик у бабы Зои утоп еще по молодости в Парчумке при никому не известных обстоятельствах. Поговаривали, что был хмельным, но на деревне народ любит преувеличивать, да приукрашивать. Ясно было одно – не терпела бабка пьяных с тех пор, и даже не заговаривала с такими, если запах учует. Никто и никогда с того времени ее с женихом не видывал. А без мужика на деревне тяжело, как говорила наша соседка: «И пьянь подзаборная в доме дело найдет».
Баба Зоя ни с кем дружбы соседской не вела, была немногословной и строгой. Ходила в лохмотьях, малость сгорбленно, но без палочки. В ограде – всегда порядок, скотина росла как на дрожжах. И каждый знал, что она занимается темными делами, то есть колдует, и шли к ней на край деревни за помощью. Кто репу себе стряхнет ненароком, кто пальцы на морозе почернит – все лечила. Походит, пошепчет, отвара какого даст и хворь долой. Денег за это не брала, а только то, что из дома несли: сало, муку, разносолы и прочую снедь. Но не вся ее сила в лечении была, могла и худое сделать, если повод имелся.
Случай, который знал любой деревенский, был полным тому доказательством. Приехали из райцентра как-то чиновники по земельным вопросам, ходили по деревне, мерили огороды, ограды, деревья с кустами считали, скотину по головам и всё на бумагу заносили. У тех, у кого не сходилось по доку?ментам – штрафами пугали, грозили отнять лишнее. Кто похитрее был – сунет им баранью ногу, сала копченого или орехов кедровых, и те вопросов больше не имели. Другие же послушно подписывали талмуды, и охали, мол, чем детей кормить, да что сами есть будем…
Пришел один из чиновников и к Зое Афанасьевне. В полдень. Со слов тети Тани Скворцовой, нашей почтальонши, разносившей в тот день пенсию по деревне, дело было так…
Высокий, с чемоданчиком в одной руке и платочком для вытирания потного лба во второй, в изрядно помятом костюме, при галстуке, с прилизанным наверх чубом, с брезгливым и чуть суетливым видом. От самовара вежливо отказался и перешел сразу «к делу»:
– Ты мне бабка голову не морочь, ограда у тебя на пару добрых метров на улицу заступает. Заборчик то перенести придется!
Старушка посмотрела недобро, покачала головой и ответила:
– Не ты его ставил, сынок, не тебе его и переносить. Лучше бы здоровье поправить, вид у тебя усталый.
На что слуга народа почесал затылок и принялся шарить по бумагам, оформлять нарушение.
Баба Зоя снова покачала головой, встала со стула и тайно положила ему в карман пятикопеечную монету, а сама вышла из дома, чтобы Лорда успокоить.
Чинуша кружку хлебного кваса опрокинул на ход ноги, костюм на рукавах поправил и принялся было идти, а дверей найти не может. В какую комнату избы не пришел бы – везде окна, а за окнами ночь, что чернее земли парчумской. Так и бродил он по хате до позднего вечера из комнаты в комнату, пока не взмолился. Начал биться в истерике, прыгать и визжать так, что пятачок этот из кармана и вывалился. Только после этого перепуганный, со взмокшим лбом и растрепанным чубом, вывалился он из дома Новосёловых, и бежал куда глаза глядят, позабыв свои чиновничьи талмуды. А монетка эта, говорят, раньше прикрывала глаза покойнику.
* * *
Очередь в пекарню сбилась плотнее.
– Кто крайний?! – немного стесняясь, выкрикнул я в толпу деревенских.
– Ну я, – не поворачивая головы, сидя на чурбане у завалинки пекарни, ответил старший Травников.
– Буду за вами!
Рыжая тем временем толковала в очереди с учительницей по чистописанию. Я обрывками слышал, что они говорили про школу и нерадивых учеников вроде меня. Самое страшное было услышать про второй год, на который могли оставить за плохие отметки.
Василиса пару раз заметила, что я пялю на нее свои зенки, и я привычно краснел.
Дождавшись своих двух булок хлеба, я было собрался идти, но она меня окликнула.
Повернувшись, я понял, что забыл на завалинке свою рогатку.
– Как без оружия пойдешь, Митька? – с ухмылкой произнесла она, вертя на пальце кожаное седло рогатки.
– Как-нибудь да пойду, тебе-то что? На худой конец – другую смастрячу.
– Так другую у тебя на улице отберут, – хихикала рыжая, приближаясь ко мне.
– Не отдам.
– Опять побежишь мамке жаловаться?
– И не бегал никогда, – соврал я.
– Держи, заячья ты кровь!
– Что значит заячья? – нахмурил я брови.
– Это значит – быстрый и ловкий, – едко хихикала Василиса, вручая мне орудие.
Я проводил ее силуэт взглядом, пока он не скрылся за поворотом.
Хлебная корка источала такой аромат, что в животе начало урчать. Грызть хлеб на улице было стыдно – уже не маленький. Быстрым шагом, направляясь к дому, я уже представлял, как натираю ее свежей чесночиной, но, завидев открытую воротину водокачки, не смог пройти мимо.
Гера не любил гостей и всякий раз искал разные причины, чтобы не пускать к себе в рабочее жилище никого, но мне было жутко интересно, как там все устроено. На ходу придумав предлог, я подошел ближе.