Я ничего не понимаю.
– А мы как раз шли в «Нандос», – щебечет Меган. – Не хотите присоединиться?
Секунду подумав, Олли соглашается.
К горлу подступает комок, и я со злобой пинаю камни.
Один из них взлетает в воздух, и я с замиранием смотрю, как он ударяет пробегающего вест-хайланд-терьера. Собачка скулит от боли, а ее хозяин, пожилой мужчина с невероятно густыми бровями, строго смотрит на меня.
– Простите, пожалуйста! Я не специально, – кричу я ему. Так и хочется добавить: «Мне по жизни не везет». Я даже разозлиться по-человечески не могу – тут же попадаю в неприятную ситуацию.
– Пенни-Пенни, – отчитывает меня Меган, словно она моя мама. – Песику же больно!
– Думаю, мне лучше вернуться домой, – заявляю я, едва сдерживаясь, чтобы не запустить камнем и в Меган тоже.
– Неужели? – Меган с трудом скрывает свое ликование.
– А что с моими фото? – расстроенно спрашивает Олли.
– По почте скину, – отвечаю я, не поднимая глаз на Олли, да и не хочется.
– Ладно, увидимся завтра в школе, – беззаботно прощается Меган.
– Пока, – хором выдают двойняшки.
Закусив губу, я быстрым шагом удаляюсь прочь. Не знаю, от чего на душе так плохо: от злости или от стыда. Но одно я знаю точно наверняка: нашей с Меган дружбе – конец.
Глава восьмая
– Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Пообещай, что выслушаешь меня от начала и до конца со спокойным лицом и без твоих язвительных замечаний! – умоляю я Эллиота, которого позвала, как только пришла домой, постучав в стену десять раз (это наш код для экстренных случаев).
Эллиот откидывается на спинку кресла-качалки и с задумчивым видом потирает подбородок.
– А в твоей истории будут Мега-скучнющая и Ходячий Селфи?
– Будут, но не говори о них ничего плохого, пока я не закончу. И фраза «Я же тебе говорил» тоже под запретом.
– Навсегда под запретом, или только пока ты рассказываешь, что случилось? – с ужасом на лице спрашивает Эллиот.
– Навсегда.
Эллиот вздыхает:
– Постараюсь, но мне может понадобиться кляп.
– Ну хватит!
– Ладно, ладно. Рот на замке.
Я сижу по-турецки и, уставившись в одеяло, пересказываю свою грустную историю, начиная от худшей в мире пижамной вечеринки и заканчивая убийственной фразой Олли про то, что наша встреча – это «ничего серьезного».
– Ничего серьезного? – повторяет Эллиот, когда я замолкаю. – Я же…
– Нет! Не говори этого! – кричу я, закрывая уши. – До сих пор не могу поверить, что я и правда думала, будто это свидание.
– Как же я зол на Мега-шлюпку! – взрывается Эллиот.
– Шлюпку?
Эллиот кивает.
– Шекспир придумал называть женщин легкого поведения «шлюпками».
– О. Теперь ясно…
– Какая же она дешевка, – говорит Эллиот с отвращением. – Поверить не могу, что она сорвала твой ланч с Олли. Я же тебе…
– Эллиот!
– Все, все. – Он поднимает руки в успокаивающем жесте. – Я знаю, что тебе делать. – Эллиот злорадно улыбается. – Надо Ходячему Селфи нарисовать в фотошопе прыщи и какую-нибудь мерзкую сыпь. Или огромный шнобель вместо его аристократичного носа…
Мне хочется обнять Эллиота и сказать «спасибо», но тут раздается звук, который ни с чем не перепутать: удар в гонг.
– О! – Эллиот вскакивает из кресла и в восторге хлопает в ладоши. – Семейный совет!
У нас в доме полно театрального реквизита, который мама забрала на память о пьесах. Например, большой медный гонг, который стоит в гостиной. Когда мы с Томом были детьми, то все время били в него по поводу и без. Тогда мама с папой придумали правило: звонить в гонг только для созыва «семейного совета».
Я слезаю с постели, смеясь над светящимся от предвкушения лицом Эллиота:
– Наверняка какая-нибудь нудятина: будем решать, кто хочет индейку на рождественский ужин.
– Зачем это обсуждать? Все на Рождество едят индейку.
– Да, но папа говорил, что хочет в этот раз зажарить гуся.
– Зажарить гуся это кощунство!
– Почему?
– Не знаю. Кощунство и все.
Я выхожу на лестницу, Эллиот идет следом.
– Рикао сам ти, – раздается шепот у меня над ухом.
– Что это значит?
– «Я же тебе говорил» на хорватском. Ты же не запрещала мне говорить эту фразу на хорватском, – объясняет Эллиот и взвизгивает, получив от меня локтем в живот.