Геннадий Мартович Прашкевич
Адское пламя

Адское пламя
Геннадий Мартович Прашкевич

Фантастика – удивительный литературный жанр. Описывая события, в настоящее время невозможные, она умудряется, тем не менее, непонятным образом соответствовать своим содержанием запросам «текущего момента». Поэтому размышления автора о том, как могла бы выглядеть антология советской фантастики, есть размышления и о советской истории вообще. Что же было самым важным в этой истории в то или иное десятилетие? И вот тут-то возникают вопросы… Сам Геннадий Прашкевич – не последний человек, как в советской, так и в современной фантастике. Он лауреат (иногда неоднократный) всех возможных премий, существующих в мире российского «фэндома», а со многими персонажами своей книги знаком (с некоторыми, к сожалению, был знаком) лично.

Геннадий Прашкевич

Адское пламя

Комментарий к неизданной Антологии

Памяти Виталия Бугрова

ГИБЕЛЬ ШАХМАТ

А. Чаянов. Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей. Повесть, М. 1921.

Вивиан Итин. Страна Гонгури. Повесть, Канск, 1922.

Ефим Зозуля. Граммофон веков. Рассказ, М., 1923.

Алексей Толстой. Аэлита. Роман, М.-Пг., 1923.

Яков Окунев. Грядущий мир. Роман, Пг., 1923.

Александр Грин. Блистающий мир. Роман, М., 1923.

Сергей Буданцев. Эскадрилья Всемирной Коммуны. Повесть, М., 1925.

Владимир Обручев. Земля Санникова. Роман, М., 1926.

Александр Абрамов. Гибель шахмат. Повесть, М., 1926.

Лев Гумилевский. Страна гипербореев. Рассказ, М.-Л., 1925.

Владимир Орловский (Грушвицкий). Бунт атомов. Роман, Л., 1928.

Владимир Эфф. По ту сторону. Роман, М., 1928.

Абрам Палей. Гольфштрем. Повесть, М., 1928.

Сергей Беляев. Радио-мозг. Роман, М.-Л., 1928.

Андрей Зарин. Приключение. Рассказ, Л., 1929.

Александр Беляев. Властелин мира. Роман, Л., 1929.

Бруно Ясенский. Я жгу Париж. Роман, М., 1929.

Наталья Бромлей. Потомок Гаргантюа. Повесть, М., 1930.

Михаил Булгаков. Собачье сердце. Повесть (любое издание).

Евгений Замятин. Мы. Роман (любое издание).

Андрей Платонов. Эфирный тракт. Повесть (любое издание).

Валерий Язвицкий. Аппарат Джона Инглиса. Рассказ, М., 1930.

Григорий Адамов. Тайна двух океанов. Роман, М.-Л., 1939.

Николай Шпанов. Первый удар. Повесть, М., 1939.

I

Это не все.

Список можно продолжить.

Не думаю, что всем лучшим в себе я обязан книге.

Правда, всему худшему в себе я обязан тоже не ей.

В конце концов, пришел я с годами к выводу, в книжке, в самой дерьмовой, как бы она ни выглядела, какую бы чушь ни нес ее автор, почти всегда можно отыскать нечто самоценное, никак от воли автора не зависящее – игра случая, как говорят моряки, воздействие непреодолимых сил, воля Бога. Скажем, читая романы Владимира Немцова, а мне в свое время пришлось их много читать (такова была структура текущего момента), невозможно было не задуматься над действиями любимых героев русского советского фантаста – молодых инженеров Багрецова и Бабкина: ну почему, ну почему в самом деле, они столь ленивы и нелюбопытны? Не по причине же, вычисленной Александром Сергеевичем. Не так уж много прошло лет с тех пор… ну, скажем, полвека… когда я листал тучные, как сказочная колхозная жизнь, романы В. Немцова… но что осталось в памяти?…

Впрочем, сегодня Владимира Немцова мудрено перечитать.

Не видно его книг, а когда-то их было – Монбланы. Наверное, сохранились в старых библиотеках, но туда ведь не пойдешь ради Немцова, это все равно что пойти в библиотеку за «Секретными материалами». А на развале – С. Кинг, Р. Муркок, Г. Гаррисон, Г. Борн, вон уже и Чак Поланик появился, и вдохновенные, деятели киберпанка. Обойди хоть все лотки, книг Владимира Немцова нигде не видно, а в моем детстве они, эти мощные, просторно изданные тома лежали на прилавке каждого КОГИЗа, заполняли витрины каждого газетного киоска, и цена их при этом оставалась вполне умеренной. Страниц семьсот-восемьсот шли рублей за двадцать, ну двадцать пять, тех еще – дохрущевских… То есть, двадцать, ну двадцать пять сталинских рублей и за «Счастливую звезду», и за «Последний полустанок», и за «Семь цветов радуги», и за «Избранное», и за «Научно-фантастические повести».

Названия последних двух книг мне и сейчас по душе. Без всякой вычурности, без претензий, без бросающейся в глаза изощренности. Не так, как у этих там Герберта Уэллса, Станислава Лема или братьев Стругацких! Сами сравните. С одной стороны скромное – «Избранное», с другой – вычурное «Рассказы о пространстве и времени». С одной стороной негромкое и жизнеутверждающее – «Научно-фантастические повести», с другой – «За миллиард лет до конца света», а то еще лучше – «О том, как Трурль женотрон применил, желая королевича Пантарктика от томления любовного избавить, и как потом к детомету прибегнуть пришлось».

Сразу видно, кто думает о читателе, а кому на читателя наплевать.

«В это лето ни один межпланетный корабль не покидал Землю. По железным дорогам страны еще ходили обыкновенные поезда без атомных котлов. Арктика оставалась холодной. Человек еще не научился управлять погодой, добывать хлеб из воздуха и жить до трехсот лет. Марсиане не прилетали. Запись экскурсантов на Луну не объявлялась…»

И так далее.

Все правильно.

Все полностью отвечало структуре текущего момента.

Готов утверждать: из русских советских фантастов именно Владимир Немцов отличался какой-то особенно суровой правдивостью. В годы моего детства, проведенного на небольшой железнодорожной станции с прекрасным названием Тайга, действительно никто не мечтал о хлебе из воздуха и даже не могу припомнить, чтобы кто-нибудь там пытался дожить до трехсот лет. Ну, выпивали, это само собой. И очереди в пустых магазинах были, и жилищная проблема. Какие там к черту экскурсии на Луну! На железнодорожных путях шипели, заволакивая белый свет паром, обыкновенные чумазые паровозы, перед рабочим клубом имени Ленина толклись желающие посмотреть «картину». Почти все «картины», кстати, были фантастическими – нищая страна пела. цвела и плясала («Кубанские казаки»), на дне моря, обливаемый странными красными вспышками, трещал метроном, похожий на будильник «Слава» («Тайна вечной ночи»). Опасно смотреть такие «картины», если постоянно хочешь есть, даже на самых интересных уроках все время хочешь есть, а в бок тебе упирается острый локоть прекрасной, но такой же голодной одноклассницы.

Прав был Владимир Немцов: ни хрена в таком мире не могло происходить!

Да, конечно, лучшим в себе я обязан не книгам, зато Владимир Немцов упорно учил меня тому, что настоящий герой фантастики всегда и беспрекословно, ни на секунду не задумываясь, должен выполнять задания Партии и Правительства. Причем сперва именно Партии, а потом уже Правительства. Того самого, работать в котором может даже простая кухарка. За любимчиками Владимира Немцова – молодыми инженерами Бабкиным и Багрецовым, несмотря на их молодость, стояли именно Партия и Правительство. Как всякие настоящие крепкие извращенцы, Бабкин и Багрецов шли на подвиг уже потому, что в конце подвига их ждала или героическая смерть или необыкновенно сладостная возможность отрапортовать с мавзолея о совершенном для Партии и Правительства подвиге.

«Я столько поездил, – писал Владимир Немцов,– столько повидал неожиданного, столько встретил интересных людей, преданных нашей великой идее и самозабвенно работающих на нее, что, казалось бы, далекая мечта о коммунизме для меня становится ощутимой, ближайшей явью».

Вообще-то, задним числом прозреваю я, ковчег был тесен и чистые пары, сплотившись, сперва потихоньку, а потом без всяких там стеснений старались вытеснить нечистые. Фантастика для этого годилась. Далеко не последний жанр. Пусть Хозяин его не любил, но почему, собственно, советскому фантасту не отрапортовать Партии и Правительству о каком-нибудь совсем уж особенном подвиге? Чем он хуже какого-то там поэта?
1 2 3 4 5 >>