Не стреляйте в льва

Глава 1. Сын укротителя

Отец заметил Михаила прежде, чем тот успел спрятаться за полной женщиной в соломенной шляпе. Вгляделся поверх её плеча, поднял руку, и Миша сразу понял: зря пришёл в светлой рубахе. В тёмной, рабочей, можно было бы ещё отступить к выходу, смешаться с мужиками, которым не хватило места на скамьях. Теперь отец уже улыбался ему той улыбкой, ради которой незнакомые люди покупали билеты.

— А вот и моя смена! — объявил он. — Пожалуйте, Михаил Антонович. Не стесняйтесь публики. Она добрая.

Женщина обернулась. Миша почувствовал запах нагретой соломы, дешёвой пудры и собственную досаду: почти за девять лет ничего не изменилось. Отец по-прежнему сначала обещал его другим, а потом ждал, что обещание будет исполнено.

— Я посмотреть, — сказал Миша.

Его не услышали. У дверей ударили в барабан; опоздавшие торопились пройти, мальчик в длинной рубахе протиснулся между взрослыми и прижался к ограждению. За железной решёткой лев лежал спиной к людям. Огромная лапа вытянулась из-под гривы, и один палец медленно вздрагивал, словно зверь отсчитывал оставшиеся неприятности.

Отец был в красной жилетке. На груди, там, где раньше блестели золотистые шнуры, остались светлые полосы, а саму жилетку перетянули ниже пояса. Издали она ещё делала Антона Вересова широкоплечим. Вблизи Миша видел, как ткань собирается пустыми складками под рукой.

— Мой сын, господа, — повторил отец, уже тише, будто сообщал людям семейную тайну. — Самостоятельный мастер. Не желает больше служить при царском дворе.

Кто-то засмеялся. Лев повернул голову; на миг в полумраке показался один жёлтый глаз, затем снова скрылся за гривой. Вдоль деревянного сарая стояли перевозные клетки. Две были закрыты полотнищами, из третьей торчала обезьянья рука: тонкие пальцы терпеливо исследовали край пустой жестяной кружки. Сверху падал косой свет, в котором плыла пыль от опилок. За углом, где публике не полагалось ходить, пахло сырым мясом.

Миша дошёл до низкой верёвки, отделявшей зрителей от прохода. Отец приподнял её и держал, не задавая вопроса. Чтобы не нагнуться под ней, пришлось бы теперь сказать «нет» громче барабана.

— Что сломалось? — спросил Миша, проходя.

— Ничего. Хотел тебя обнять.

Отец действительно обнял его — одной рукой, оставляя другую с коротким хлыстом вдоль бедра. От жилетки шёл знакомый запах: пот, табак и тот особый тёплый дух зверинца, которого не брали ни ветер, ни стирка. Миша не успел отстраниться, когда отец уже повернул его к народу.

— Девять лет не выступает, а спина всё помнит. Посмотрите, как держится.

— Отец.

— Да не сердись. Стань вот здесь. Всего лишь придержишь дверцу, пока я выйду.

Миша посмотрел туда, куда ему показали. Круглую разборную ограду для выступления присоединили к львиной повозке узким решётчатым переходом. В самой повозке, за поднятой дверью, лежала солома; перед переходом поставили табурет, на котором должен был сидеть служитель. Табурет был пуст.

— А Пётр где?

— Остался в Нижнем. Наш новый человек пока занят лошадьми.

Новый человек мог быть занят чем угодно, только отцу сейчас требовался именно Миша. Он знал это по лёгкости, с какой Антон повернулся к публике, оставив сына перед незаконченной фразой. На клетке у наружной ручки висела цепь с крюком. Держать поднятую дверцу рукой не следовало: ручка была сделана для движения, цепь — для закрепления. Миша поднял звено, натянул цепь и увидел, что крюк входит в петлю только самым кончиком. Петлю смяло.

— Кто так гнул?

Отец услышал, хотя уже разговаривал со зрителями.

— На разгрузке прижали. После поправим.

— До выхода поправим.

Миша вытащил из кармана складной нож, закрыл его, прикинул толщину рукояти и убрал обратно. Здесь требовалось железо, а не торопливая хитрость. Он оглянулся на мальчика-барабанщика, который перестал бить и с интересом следил за спором.

— Позови хозяина. И молоток.

Антон слегка тронул сына за локоть. Миша почувствовал пальцы сквозь рукав, но не повернулся. За спиной зашевелились: людям казалось, что начинается обещанное выступление, а они смотрели на мужчину, который разглядывает цепочку. Полная женщина поправила шляпу. Один из зрителей кашлянул нарочно.

— Господа, — сказал отец, — у настоящего мастера всё должно быть по мерке. Даже царская дверь.

Публика благосклонно засмеялась. Миша невольно посмотрел на него. Антон стоял в той же позе, что и прежде, однако большим пальцем тёр костяшку указательного; кожа там была белёсой, будто под старым ожогом. Этого движения сын не помнил.

Хозяин зверинца пришёл из-за полотнищ с молотком и клещами. Василий Зотов оказался ниже, чем представлялось по его голосу у входа: крепкий человек с подстриженными усами и маленьким мокрым пятном на воротнике. Он передал инструменты, не спросив, что случилось, и сразу отступил, чтобы не загораживать людям льва.

Миша выправил петлю. Два коротких удара вышли гулкими, третий он сделал осторожнее. Лев поднялся.

В этом движении не было ни спешки, ни тяжести, хотя за решёткой вдруг стало гораздо меньше свободного места. Передние лапы вытянулись, выгнулась спина; грива качнулась так близко, что Миша ощутил её запах отдельно от общего духа сарая. Зверь посмотрел сначала на молоток, потом на сына укротителя. Миша не отнял руки рывком. Закончил, зацепил цепь и сделал шаг назад.

Цезарь прошёл к середине ограды. Он прихрамывал едва заметно, не каждый шаг, и Миша попытался понять, на какую лапу. Не успел: отец вошёл через маленькую боковую дверь и занял всё внимание льва собой. Антон теперь двигался мягко, почти танцуя.

— Добрый вечер, ваше величество.

Лев остановился.

Барабанщик поднял палочки, но Антон покачал головой. Из толпы кто-то сказал шёпотом: «Сейчас». Миша услышал, как скрипнула скамья под человеком, подавшимся вперёд.

Отец не спешил. Хлыст опустил наконечником в опилки, сам повернулся чуть боком и выговорил два тихих слова, которых публика не разобрала. Лев перевёл взгляд на низкую тумбу. У тумбы была новая доска сверху; краска ещё не успела потускнеть. Миша подумал, что делать её свежей перед самым выступлением было глупо: зверь привыкал к вещам гораздо дольше, чем люди замечали их новизну.

Антон повторил слова. Цезарь подошёл к тумбе, понюхал край и неожиданно чихнул. Мальчик у ограждения рассмеялся звонко, с облегчением; за ним засмеялись взрослые. Отец поклонился льву, принимая случившееся как заранее приготовленный ответ.

— Совершенно с вами согласен. Краска дрянная.

Он отошёл на полшага и подал другой знак. Цезарь взобрался на тумбу передними лапами, но задние оставил внизу. Миша теперь ясно увидел: зверь берёг правую переднюю. Когда переносил тяжесть, пальцы раздвигались, и одна подушечка выглядела темнее остальных.

Отец тоже видел. Он поменял положение, словно продолжал номер, и снял льва с тумбы раньше, чем кто-нибудь понял, что тот встал неправильно. Цезарь вернулся к решётке, провёл усами по пруту и облизнулся. На усах остались опилки.

— Да он не хочет, — недовольно сказал мужчина в заднем ряду. — Чего его водить-то?

Антон поднял голову.

— Вы тоже не всякую работу любите, сударь. А полюбоваться собой позволите?

Уже смеялись над мужчиной. Тот смутился, пробормотал, что ничего не сказал, и Миша ощутил знакомое злое удовольствие: отец всегда умел одним поворотом увести толпу от собственной неудачи. В детстве казалось, что это и есть власть над миром.

Номер закончился раньше, чем обещали на афише. Цезарь прошёл через переход в свою повозку, остановился у задней стенки и повернулся. Миша, стоя сбоку за решётчатой перегородкой, опустил дверь. Она шла туго в нижней части; пришлось взять ручку двумя руками. Отец дождался, пока сын вставит засов и закрепит его, затем сам вышел из круглой ограды.

Теперь захлопали по-настоящему. Полная женщина держала перчатки под мышкой, чтобы не мешали ладоням, мальчик подпрыгивал, а лев скрёб солому у стенки, устраиваясь для сна. Антон вышел к людям с таким лицом, словно они вместе пережили великую опасность. Поклонился, потом потянул Мишу за рукав.

Сын остался у повозки.

— Дай руку, — тихо сказал отец.

Миша дал. Антон поднял её, и публика увидела двух Вересовых — старшего в красной жилетке и младшего в светлой рубахе с налипшими к манжете опилками. Кто-то крикнул: «Браво!» Женщина в шляпе вытерла глаза. Миша стоял и смотрел на маленький чёрный след от масла, который появился на его чистом рукаве.

После представления в сарае сразу стало жарче. Пока люди сидели тесно, жару можно было отнести к ним; теперь она принадлежала самому месту. Служители поднимали полотнища, барабанщик уносил свой инструмент, Зотов пересчитывал входные билеты, нанизывая разорванные половинки на проволоку. Антон снял жилетку и повесил на гвоздь. Под ней оказалась обыкновенная серая рубаха с вытянутым воротом.

— Спасибо, — сказал он.

Миша положил молоток на пустой ящик.

— Ты мог попросить до представления.

— Ты мог прийти раньше.

Сын засмеялся, хотя смешного не было.

— Я и так пришёл раньше, чем собирался. От Нины.

Антон стал развязывать узкий шейный платок. Узел не поддавался. Он дёрнул конец, ещё туже затянул и наконец подставил шею сыну с прежней бесцеремонной уверенностью. Миша распустил узел. Кожа у отца была горячая; возле ключицы белел небольшой шрам, которого раньше не было.

— Ей плохо? — спросил Антон.

— Ей тесно. Ты обещал забрать сундуки во вторник.

— Я заберу.

— Сегодня четверг.

— Знаю, какой сегодня день.

Миша отпустил концы платка. Отец взял один из них, протёр шею и только потом посмотрел на сына.

— Два сундука могут постоять ещё немного. В них нет ничего заразного.

— У них в комнате будут ставить колыбель. Григорий сделал полку, переставили комод. Твои сундуки стоят посередине.

— Так пусть поставят друг на друга.

Миша наклонился за клещами. Он пришёл передать просьбу сестры, не объяснять отцу устройство комнаты. Пока выпрямлял петлю и держал дверцу, всё было проще.

— Завтра до вечера, — сказал он. — Если не заберёшь, я отнесу на постоялый двор. Там возьмут за хранение.

— За мои вещи ты будешь платить?

— Вычту из того, что должен тебе.

Антон прищурился.

— А ты мне должен?

— Вот и я не помню.

Отец рассмеялся первым. Смех у него оставался молодым, неожиданно лёгким для этого уставшего лица. Миша отвернулся, чтобы не улыбнуться в ответ. Не хотелось, чтобы спор опять кончился на том месте, где Антону стало весело.

Из львиной повозки донёсся шорох. Цезарь лежал на боку, вытянув задние лапы; хвост время от времени ударял по полу. Смешно было видеть такую большую кошку рядом с обыкновенной металлической миской. Смешно и неприятно: между миской и лапой расстояние казалось слишком маленьким.

— Что у него с правой? — спросил Миша.

Отец сразу перестал возиться с платком.

— Ссадил. На переходе зацепился. Уже лучше.

— Сегодня не надо было на тумбу.

— Я и не держал.

— Сначала поставил.

Антон повесил платок поверх жилетки. За его спиной шёл Зотов, и оба Вересовых замолчали, не сговорившись. Хозяин взял молоток и клещи, осмотрел выправленную петлю.

— Хорошо сделали. Вам бы завтра взглянуть на настил. Доска возле двери гуляет.

— У вас свой человек есть, — сказал Миша.

— Есть. Только он лошадей знает. У зверя под носом не всякий станет колотить.

— Льва на время выводят в ограду.

— Вот видите, вы уже знаете как.

Зотов произнёс это без насмешки. От этого отказать оказалось труднее.

— Завтра у меня работа.

— Вечером.

— Вечером тоже.

Антон не вмешивался. Поднял ведро, пошёл к бочке у двери и, пока набирал воду, выглядел таким занятым, будто разговор не имел к нему отношения.

Зотов вынул из жилетного кармана сложенные бумажные деньги, но не развернул.

— Я заплачу. Нам послезавтра грузиться. До Гирсова железной дорогой, потом на лошадях к фабрике. Там народ ждёт, хозяин помещения обещал место. На тряской дороге доска совсем отойдёт — зверю лапу портить. Мне ещё его кормить, а больной не ест как следует.

— Он ест, — сказал Антон от бочки.

— Я не говорю, что не ест. Я говорю, не надо доводить.

Миша подошёл к повозке. У нижнего края решётки была привинчена деревянная облицовка. За ней начинался настил; доска действительно немного поднялась, но дело было не только в ней. Между железной полосой и деревом лежала светлая щель. Он провёл пальцем по наружному краю, не просовывая руку за прутья, и вытащил мокрую труху.

Цезарь открыл глаза.

Миша отступил, показал труху хозяину.

— Это смотреть надо снизу. Может, одной доской не обойдётся.

— Посмотрите.

— Если увижу плохое, скажу плохое. Не «доедет».

— За этим и прошу.

Антон принёс ведро и поставил у повозки. Вода плеснула на сапог, он выругался вполголоса. Потом присел у наружного устройства, через которое наполняли львиную миску. Цезарь поднял голову; по тому, как отец задержался, Миша понял, что зверь лежит неудобно близко к месту подачи воды. Антон подождал. Не стал ни уговаривать, ни сердиться, только сидел на корточках, тяжело дыша после наклона.

Наконец лев отодвинулся. Отец наполнил миску, поднялся, опершись ладонью на колено, и посмотрел на сына снизу вверх.

— Приходи после своей работы. Сундуки сам отвезу. К Нине зайду.

Миша хотел спросить, зайдёт ли он так же, как во вторник, но Зотов уже развернул деньги, и разговор сделался деловым. Они условились о времени и о том, что прежде платы нужно увидеть повреждение. Хозяин ушёл к кассе. Отец стоял перед сыном с пустым ведром.

— Ты уж на неё не сердись, — сказал он. — Ей сейчас тяжело.

Миша не сразу понял, что речь о Нине.

— Я на неё не сержусь.

— Я вижу.

Снаружи вечер был ещё светлый. У ворот толпились ребята, надеясь увидеть что-нибудь даром; один показывал другому, как лев поднимался на тумбу. Миша прошёл между ними, держа испачканную манжету подальше от брюк. До дома сестры можно было дойти пешком. Но он свернул к умывальнику у соседнего двора и долго тёр ткань холодной водой. Масляное пятно расползлось, стало бледнее и шире. Встречаться с Лидией пришлось бы уже в другой рубахе.

Глава 2. Место для колыбели

Нина открыла дверь с куском мыла в руке. Увидев мокрый рукав брата, сразу потянулась к нему, словно он всё ещё был мальчиком, которого привели после драки.

— Что это?

— Ничего. Масло.

— Вижу, что не кровь. Зачем водой размазал?

Она втянула его в сени и велела снять рубаху. Миша попробовал возразить, что зайдёт на минуту, однако сестра уже несла таз. У неё хватало места распорядиться чужой жизнью даже в комнате, где действительно нельзя было сделать трёх шагов, не задев отцовского сундука.

Один сундук стоял у окна, второй — между столом и комодом. Большой, обитый позеленевшей жестью, пах кожей и старым камфорным спиртом. На крышке были следы многочисленных наклеек; поверх одной, с иностранными буквами, когда-то наклеили ярлык «Пенза», потом содрали, оставив только последние две буквы. В детстве Миша водил по этим бумажкам пальцем, как по названиям обещанных стран. Теперь Нина сушила на сундуке выстиранную наволочку.

— Обещал завтра, — сказал он.

— Я уже наняла человека.

— Кого?

— Пахома со двора. Отнесёт в сарай к хозяйке. Она позволила до отъезда, только сверху велела накрыть.

Миша остановился, держа рубаху за ворот.

— Ты же меня послала.

— Послала. Потом подумала, что ждать глупо. А ты всё равно хотел к нему.

— Я хотел к тебе вернуться с ответом.

— Вот и вернулся. Снимай, не дёргай манжету.

Он остался в нижней рубахе, сел на край кровати и почувствовал себя гостем, которому нечем заняться, пока хозяйка исправляет его глупость. В комнате было светло. В окне виднелись верхушки лука на соседнем огороде, жерди и бельё; ниже подоконника Миша не видел ничего. Нина стояла у стола боком, и живот уже заметно приподнимал передник.

— Тебе нельзя таскать, — сказал он.

— Мне и не платят за тасканье. Я Пахому заплачу.

— Я сам перенесу.

— Вдвоём с ним. Так и быть, позволю вам обоим.

Она тёрла ткань намыленными пальцами, не обращая внимания на брата. Миша оглядел комнату. Григорий действительно приколотил полку, ровно, на хороших кронштейнах. На ней лежали три книги, коробка с письмами и жестяная банка без надписи. Под полкой предстояло поставить колыбель. Её пока не было: Миша обещал сделать, хотя столярная работа ради родных у него всякий раз отодвигалась заказной.

— В воскресенье привезу, — сказал он.

Нина подняла голову.

— Ты про колыбель?

Он кивнул.

— Я не спрашивала.

— Знаю.

Она снова принялась за рукав. На сей раз Миша был благодарен ей за молчание.

Григорий пришёл, когда отцовские сундуки уже вынесли в сени. Пахом, широколицый дворник с красными запястьями, отдыхал у двери, не садясь: стоять ему было привычнее. Миша протирал ладони. Ключей у Нины не оказалось, сундуки тащили полными; в большом что-то гулко перекатывалось, ударяясь о стенку на каждом повороте.

— Там чугун, что ли? — спросил Григорий.

— Золото, — ответила Нина. — Только нам не показывают.

Григорий засмеялся и снял сюртук. Он был молод, худ, с очень чистым пробором, который к вечеру чуть съезжал набок. Мише не нравилась его привычка прежде любого дела тщательно складывать верхнюю одежду. Но сестра смотрела, как он вешает сюртук, с таким спокойствием, что придраться было не к чему.

Втроём перенесли тяжёлый сундук через двор. В сарае пришлось раздвинуть санные полозья, пустые ящики и свёрнутую циновку. Пахом всё время советовал повернуть крышкой к стене, потому что тогда удобнее поставить второй, меньший. Григорий возразил: крышка отсыреет. Миша открыл было рот, чтобы вмешаться, но они уже сами договорились. Подставили два сухих бруска и отодвинули сундук от стены на ладонь.

— Ему сказать надо, — произнёс Григорий, когда вернулись.

— Скажем, — ответила Нина.

— Он ведь искать начнёт.

— И найдёт. До сарая недалеко.

Миша хотел передать отцовское обещание зайти, затем посмотрел на сестру и промолчал. Григорий, вымыв руки, достал из кармана маленький свёрток и положил перед женой. Внутри оказались две груши — жёлтые, с потемневшими боками, слишком мягкие для красивого подарка. Нина обрадовалась им так, будто муж принёс дорогую вещь, и Миша почувствовал неловкость за саму свою мысль о дороговизне.

— Тебе половину? — спросила она.

— Я пойду.

— В мокрой?

Рубаха висела на верёвке в кухне. Пятно стало почти незаметным, но манжета ещё тяжело свисала, напоённая водой. Григорий принёс свою — немного короткую Мише в рукавах, зато чистую. Пока он переодевался, Нина резала груши на блюдце. По комнате разливался сладкий запах.

Миша взял один ломтик. Мякоть была тёплой, крупинчатой, с самой серединой настоящего лета. Он съел медленно и только после этого заметил, как свободно стало у стола. Там, где прежде приходилось поворачиваться боком, теперь лежала широкая светлая полоса пола.

— Вот, — сказала Нина, проследив за его взглядом. — Даже ходить можно.

Лидия ждала у своего дома и ничего не держала в руках. Это сразу означало, что она сердится. Обычно находила себе занятие до последней минуты: подрезала нитки, складывала бумагу, перебирала принесённые отцом листы. Когда выходила просто стоять, опоздание превращалось в отдельное, хорошо видимое действие.

— Я думала, ты не придёшь, — сказала она.

— К Нине заходил.

— Я тоже могла зайти к Нине. У тебя чужая рубашка.

— Григорьева.

— Она к тебе не привыкла.

Он посмотрел на короткие рукава, и Лидия всё-таки улыбнулась. Сразу сделалась моложе. Ей было двадцать шесть; возле глаз, когда она смеялась, появлялись мелкие складочки, которые Миша любил ещё до того, как решился сказать ей это.

Они пошли без цели, просто вниз по улице, где после дневной жары тянуло прохладой из ворот. Под вечер в Вятке звуки раздались шире: удар молотка в далёком дворе, спор женщин у водовоза, скрип чьей-то телеги. На углу мальчик продавал семечки и просил за кулёк так серьёзно, будто от его цены зависела вся городская торговля. Лидия купила один. Миша протянул ладонь, она высыпала ему несколько семян и оставила кулёк у себя.

— Отец передумал насчёт комнаты, — сказала она.

Он напрягся.

— Что теперь?

— Не хочет, чтобы мы жили над мастерской. Говорит, там зимой слишком холодно. Можно снять две комнаты у вдовы на соседней улице, если она не передаст их учителю.

Миша остановился у забора.

— Ты уже смотрела?

— Смотрела. Там печь целая, окна выходят во двор. Кухня общая.

— А платить?

Она назвала сумму. Он быстро прикинул жалованье, расход на еду, отложенные деньги. Получалось тесно, но не безнадёжно. Хуже было другое: всё время, пока он считал, Лидия смотрела не на него, а на красную краску забора, сошедшую длинными чешуйками.

— Мы же хотели сперва у вас, — сказал он.

— Хотели. Отец тоже хотел. Потом пожил там две ночи сам. Решил, что и летом холодно.

Миша поднял на неё глаза. Лидия не удержалась и засмеялась.

— Да, именно так. Взял одеяло, полез наверх и испугал подмастерья утром. Проверял.

От этого стало легче. Он представил маленького, аккуратного переплётчика Афанасия Ивановича на узкой лавке между листами картона, его нос из-под одеяла, строгий выговор сквозняку. Лидия, заметив перемену, протянула кулёк.

— Зайдём в воскресенье. До обеда.

— В воскресенье я колыбель Нине повезу.

— Так отвезём раньше. Я посмотрю, что у тебя вышло.

Она сказала «у тебя вышло» с уверенностью, которая неприятно кольнула: колыбель ещё лежала отдельными досками. Миша взял несколько семечек, чтобы отсрочить ответ.

— Надо только доделать.

— Много?

— На день работы.

— Тогда в воскресенье после обеда. Если тебе удобно.

Последние слова прозвучали слишком вежливо. Он посмотрел на неё.

— Лида, завтра мне к отцу вечером. Клетку смотреть. В субботу после работы закончу колыбель.

— Ты теперь у него работаешь?

— Один раз.

Она кивнула, перебирая пальцами бумажный край кулька. Миша ожидал упрёка, но Лидия спросила другое:

— Он к нам придёт?

— Кто?

— Твой отец. Познакомиться с моим. Мы всё-таки собираемся жениться.

Миша молчал слишком долго. Лидия посмотрела на него и прикусила шелуху, забыв вынуть семечко.

— Ты не говорил ему?

— Говорил. Писал.

— А сегодня?

— Сегодня не получилось.

Она достала шелуху изо рта, аккуратно завернула в край бумажки. У неё была такая привычка: даже рассердившись, не бросать ничего под ноги. Мишу это раздражало и нравилось одновременно.

— Я не прошу его разрешения, — сказала Лидия. — Просто он твой отец.

— Я знаю.

— Ты сказал так, будто это я тебе напомнила.

На другой стороне улицы раскрыли ворота, выпуская телегу. Лошадь встала поперёк дороги, возчик сердито придерживал узду; им пришлось подождать. Лидия стояла рядом, однако Миша чувствовал, как легко было бы сейчас всё испортить: пошутить насчёт знакомства, пообещать за отца или объяснить, что тот не любит таких разговоров. Объяснения он знал наизусть.

— Я стесняюсь, — сказал он.

Она повернулась.

— Меня?