– Матушка, дай хоть взглянуть на тебя, хоть ручку поцеловать…
– Едем со мною; надеюсь, что тебя-то не станут тиранить на пытках!..
Сани с цесаревной и приглашенными ею лицами покатили к Преображенским казармам.
Гренадерская рота Преображенского полка, в полном сборе, с заряженными ружьями в руках, сидела, притаившись, на дворе Преображенских казарм.
Офицеры стояли в кучке и наблюдали, чтобы не было ни разговоров, ни шуму. К ним так же, как и к солдатам, присоединилось множество охотников. Цесаревну любили. Все ждали молча.
– Не видать еще? – спросил Хитров, подпрыгивая, чтобы согреться. – Сегодня, однако ж, морозец, и крещенскому под стать!
– Молчи! Едут! – отвечал Грюнштейн, оправляя свой шарф, за которым у него был заткнут пистолет. – Смотри, Хитров, не отставай; гаркнем дружно: дескать, за тебя, цесаревна, умереть готовы!
– Не тебе меня учить, не мне тебя слушать, – отвечал с досадою Хитров. – Мы ведь русские и за свою цесаревну не только кричать, а и взаправду голову сложить готовы.
Сани уже подкатили. Цесаревна вышла, прижимая к груди своей крест, который привезла с собою.
– Ребята! – сказала она звонко. – Вы знаете, чья я дочь? Я дочь вашего государя Петра Первого, Великого, и вашей государыни Екатерины Алексеевны! Вам говорили ваши товарищи, зачем я собрала вас. Вот на этом кресте я клялась умереть за вас, клянитесь же и вы не оставлять меня и, если будет нужно, умереть за меня!
– Клянемся, матушка ты наша! Родная ты наша! Ни в жизнь не оставим! Себя клянемся не жалеть! – кричали солдаты кругом.
– Прикажи только, родная, всем им голову свернем! – буркнул кто-то в толпе.
– Нет, ребята, тогда я не пойду с вами! Тихо, смирно, с полным послушанием и не обижая никого должны вы идти, как бы вы шли за моим отцом! Обещаете ли вы быть послушными, клянетесь ли не убивать и не обижать никого?
– Клянемся, матушка! Что ты велишь, то и будем делать! Ты наша мать, мы твои дети… – загремела толпа.
– Да, если Бог благословит, я буду вам матерью! Ступайте же за мною, и будем думать только о том, чтобы отечество наше и всех нас сделать счастливыми!
И цесаревна села в сани. Солдаты окружили ее; несколько офицеров стали на запятки.
– С Богом! – сказала цесаревна. Сани тронулись, и толпа повалила.
Подъезжая к Литейному проспекту, цесаревна обернулась и приказала Грюнштейну отделить отряды для ареста по дороге графа Головкина, барона Менгдена, графа Левенвольда и Лопухина, потом она приказала Воронцову послать особый отряд арестовать фельдмаршала Миниха и представить к ней во дворец, а на Лестока возложила обязанность особо озаботиться Остерманом. Тут же Лесток передал Грюнштейну список, кого следует арестовать из второстепенных лиц, между которыми значился и генерал Альбрехт.
Сани продвигались по Невскому. К гренадерам присоединялись солдаты из других рот и полков, узнавая, что ведет их цесаревна Елизавета. За ними валила толпа народа.
– Тише, дети, без шума, – говорила цесаревна, и все шли в гробовом молчании. Только мерный шаг солдат отдавался в морозном воздухе. Народ шел за ними тоже безмолвно, смирно, не понимая ничего, но инстинктивно чувствуя, что происходит что-то, что не может быть худо для него.
Подъехав к площади, цесаревна вышла из саней, но оказалось, что ей трудно идти по глубокому снегу…
– Матушка, государыня наша, промочишь ножки, позволь тебя донести?
Двое из гренадеров скрестили руки, посадили Елизавету и понесли к новому Зимнему дворцу, переделанному из дома графа Апраксина и стоявшему на том месте, где теперь четырехугольник дворца, который выходит на Неву, против Адмиралтейства.
Войдя во дворец, цесаревна прошла прямо в караульню.
– Дети мои, – сказала она солдатам, которые ее окружили, – не пугайтесь! Я пришла освободить вас от немцев! Вы знаете, сколько я терпела; знаю, что много натерпелись и вы. Хотите ли служить мне, как служили моему отцу? Освободимся от наших мучителей!
– Матушка, мы давно ждем слова твоего; прикажи, мы все сделаем!
Но офицеры в карауле были из немцев.
– Смирно! Бей тревогу! Караул вон! – закричал командующий караулом. Но гренадеры, пришедшие с Елизаветой, разом скрутили его.
Не хотели сдаваться и другие три офицера.
– Арестуйте их! – сказала цесаревна.
Началась было сумятица, в которой один из гренадеров хотел приколоть несдающегося офицера штыком. Цесаревна сама схватила солдата за ружье.
– Помните, вы клялись не убивать и не обижать никого! – сказала она. – Если он не слушает, возьмите его и свяжите!
Из караульни цесаревна пошла на половину правительницы, поручив Воронцову идти на половину принца Антона, а Лестоку, который подошел к ней и шепнул на ухо, что Остермана уже повезли к ее дворцу, поручила взять императора Иоанна и его новорожденную сестру Екатерину. Лесток с Хитровым, другими офицерами и несколькими гренадерами пошел на половину малолетнего императора.
Перед комнатой правительницы цесаревну остановил стоявший на часах унтер-офицер.
– Не велено никого пускать, ваше высочество! – сказал он.
– Возьмите его! – сказала Екатерина, обращаясь к своим. Часовой тотчас был убран.
Цесаревна вошла.
На широкой царственной кровати, под императорскими гербами, спала Анна Леопольдовна вместе с своей наперсницей Юлианой Менгден. Рука ее была откинута, волосы распущены, она спала крепко.
– Сестрица, пора вставать! – сказала цесаревна, легонько трогая ее за руку.
Анна Леопольдовна проснулась и приподнялась.
– Это вы, сударыня, пожаловать изволили? Зачем? И кто позволил вам без докл…
– Извините, сестрица, но, видите, вам нужно ехать… Не угодно ли пожаловать!
Юлиана между тем тоже приподнялась, оглянула всех сонными глазами и опять бухнулась в подушки.
– Ты, матушка, тоже вставай, с тобой церемониться не станут! – сказала цесаревна Менгден.
И она приказала стоявшему подле нее офицеру растолкать ее.
Юлиана вскочила от первого прикосновения.
Анна Леопольдовна оглянулась и увидела, что кругом нее стоят гренадеры. Она догадалась и взвизгнула.
– Ни плакать, ни кричать не за чем, сестрица; я не угрожаю вам пыткой! А вот прикажу привести к вам вашу горничную. Потрудитесь одеться, да торопитесь, некогда!
– Не убивайте меня, тетушка, и детей моих, – начала говорить растерянная Анна Леопольдовна, – не разлучайте нас с ней!
И она обняла совершенно обезумевшую Менгден.