Забытые

Глава 1

Увидеть одного из богатейших людей страны с любовницей? Запросто. Похоже, мне нужно было идти не в клининг, а в репортёры. Я бы точно стала знаменита после такого.

Одно действие, после которого жизнь обычных людей меняется. А я была обычной, максимально обычной, если к таким людям вообще можно добавлять такое слово в одно предложение. Я думаю, из максимумов у них только усталость, кредитная нагрузка и желание побыстрее выйти на пенсию. Таких людей после того, что произошло со мной, обычно находят двумя способами. Первый — на обочине трассы после крупной аварии. Второй — в новой квартире на Якиманке, с подпиской на все активные каналы, привычкой смотреть в окно дольше, чем нужно и внушительным банковским счетом.

Мне повезло больше. Директор оказался человеком довольно щедрым, и вместо того, чтобы один раз оплатить аварию с моим участием в качестве жерты или квартиру с видом на озеро, — мне предложили у него работу.

Вы думаете, как только он узнал, что я в курсе всего, позвал к себе личным секретарём, даже с учетом того, что у меня вообще нет опыта, как и вклада в банке, и теперь я с ним круглосуточно, а он красивый двадцатипятилетний парень с синяками под глазами от недосыпа и неразрешимой внутренней драмой, с которой я обязательно должна ему помочь? Я и только я. Да, да, конечно. Такое показывают по вечерам в будни и выкладывают с русским переводом на сайты в разделе корейские дорамы. В жизни все иначе. Совсем иначе.

Меня нашли в тот же вечер, буквально через несколько часов. Контракт действительно предложили. Только не с круглой суммой и просьбой молчать. А контракт на пять лет с пунктом о неразглашении всего, что мне известно о компании, персонале и звеном руководства, в том числе до подписания. Зарплата хорошая. Очень хорошая. Для девчонки из клининга — невозможная.

Что будет, если не подписать, в договоре не прописано. Мне это объяснили отдельно, но не словами, юрист оказался довольно молчаливым человеком, — взгляда через стол вполне хватило.

Я подписала. Только личным секретарём в короткой юбке и на шпильках не стала. И в свитере с джинсами тоже. Вместо того чтобы приблизить меня к себе, следить за каждым вдохом, как делают в сериалах мужчины с тёмным прошлым и туманным будущем, меня отправили в противоположную сторону. Максимально далеко от совета директоров и от всего, что связано с секретами. В принципе, самое логичное решение. Если бы я была директором, которого увидели с любовницей, я бы так и поступила. Долой с периметра, но под присмотром.

Меня отправили в горы.

Компания, кстати, занимается камнями. Редкими, дорогими, с хорошими сертификатами. И меня отправили на другой конец карты, на закрытый рудник в Республике Алтай.

Там и началось то, после чего мой мир перевернулся, и все, о чем я знала, оказалось ложью.

***

Самолёт сел в Горно-Алтайске в десять утра по местному времени. В Москве было шесть. Я пять часов спала урывками в неудобном кресле, ночной рейс дался тяжело, но я должна была приземлиться с утра, чтобы день провести в дороге, и к вечеру приехать на базу. Проснулась от толчка шасси о полосу.

За иллюминатором — серое небо, серая полоса, сухая трава по краям. Горы я пока не видела. Стюардесса механически пожелала нам хорошего дня в Горно-Алтайске, как будто это был Домодедово, и что-то в её голосе подсказывало, что она сама никогда в этот Горно-Алтайск не выходила, а сразу летела обратно.

Я достала из верхней полки свой чемодан — чёрный, на колёсиках, взяла полный рюкзак и сумку с ноутбуком.

Аэропорт я увидела сразу — одноэтажное здание из светлого кирпича, с вывеской «Горно-Алтайск» кириллицей и латиницей, с плоской крышей и маленьким флагом на коньке. Размером с автовокзал в областном райцентре. Слева от здания стояло два такси, справа — несколько внедорожников и микроавтобус с надписью «Телецкое озеро — туры». В воздухе редко кружились первые снежинки, но снег чувствовался уже вовсю.

До здания я дошла за две минуты вместе с толпой прилетевших. Чемодан тарахтел по стыкам плит. Багаж выдавали не на ленте, а прямо на тележке — грузчик вывозил чемоданы через служебную дверь, и люди расхватывали их, узнавая по цвету и наклейкам. Мой чёрный я узнала последним — их было три таких же чёрных, я минуту стояла и смотрела на бирки, пока не нашла свою.

Я встала у стены, поставила чемоданы и достала телефон. Никаких сообщений. Никаких пропущенных. На экране одна палочка связи, и та дрожала. Я смотрела на экран и думала, что сейчас позвоню — неизвестно кому и неизвестно куда.Вышла в зал прилёта. Зал был маленький, в один уровень, с пластиковыми лавками у стены, с газетным киоском и одним кофейным автоматом. Десять-пятнадцать человек, не больше. Встречающие стояли группой у выхода — кто с табличками, кто без. Я прошла их взглядом. Фамилии своей не увидела ни на одной табличке.

— Елизавета.

Голос мужской, тяжёлый. Я подняла голову.

Он стоял в двух шагах от меня. Высокий, сильно за метр девяносто. Черный пуховик на размер больше, чем надо, — для объёма. Чёрные брюки, чёрные ботинки, чёрная шапка натянута на лоб. Лицо широкое, плоское, с высокими скулами, тёмные глаза, бровь справа рассечена старым шрамом. На вид лет сорок. Руки висели вдоль тела, расслабленные, и именно эта расслабленность говорила о нём больше всего — так стоят люди, которые в любой момент могут сделать всё, что им нужно, и не торопятся.

Он не улыбнулся. Не протянул руку. Не спросил, как я долетела.

— Елизавета, — повторил он. — Пойдёмте.

— А вы… — я запнулась. — Вас прислали из компании?

— Меня зовут Роман. Я вас сопровождаю до объекта. Чемодан давайте.

Он забрал у меня большой чемодан одной рукой, как пустой. Сумку и рюкзак взял в другую руку. Пошёл к выходу. Я пошла за ним, катя второй, маленький.

У меня в голове на секунду мелькнуло: откуда он знает, что это я? Мы не созванивались. Я даже не успела поднять табличку или что там обычно поднимают. А он подошёл ко мне сразу, в толпе, мимо других пассажирок примерно моего возраста с чемоданами. Как будто ему показывали моё лицо заранее.

Потом я подумала, у компании есть моё фото, он просто посмотрел и узнал. В той жизни, в которую я теперь вошла, все знают твоё лицо ещё до того, как ты вошёл в дверь.

Мы вышли из здания. На парковке стоял чёрный «Ленд Крузер», грязный до самого капота — было видно, что он уже приехал сегодня откуда-то издалека. Роман открыл багажник, уложил мои чемоданы, потом сумку. Сам сел за руль. Я села назад, по привычке, как садилась в московские такси.

— Вперёд садитесь, — сказал он, не оборачиваясь.

Я вылезла, оставила рюкзак на заднем, обошла машину, села на переднее, пристегнулась. Он завёл двигатель, прогрел секунду и вывел машину с парковки.

— Сколько нам ехать? — спросила я.

— Часов семь-восемь. Смотря как дорога. К вечеру будем на месте.

Мы выехали из города. Горно-Алтайск я почти не увидела — пара улиц с деревянными домами, автосервис, шашлычная, автозаправка, потом уже трасса. На выезде стоял щит: «Чуйский тракт. Одна из красивейших дорог мира».

Первые полчаса дорога шла через посёлки и поля. Потом пошли предгорья — сначала холмы, потом холмы стали выше, и я поняла, что это уже не холмы. Горы начались как-то сразу. Одна, вторая, третья — и вот уже они встали с двух сторон, и дорога пошла между ними, а в промежутках между скалами я начала видеть реку.

Река была невозможного цвета. Я такого не видела никогда. Бирюзовая, густая, как будто в воду подмешали краски. Катунь, вспомнила я из школьной географии.

— Это Катунь? — спросила я, не удержавшись.

— Катунь, — сказал Роман.

— Она всегда такого цвета?

— Летом светлее. Сейчас тёмная. Ледники меньше тают, воды в ней меньше, камни на дне видны.

Он говорил короткими фразами, не глядя на меня. Я поняла, что это не грубость, а его норма.

Я смотрела в окно. Дорога петляла. Справа и слева нависали скалы, с редкими деревьями, которые росли прямо из камня. Иногда внизу, под дорогой, открывалась долина, и там — то деревня с маленькими деревянными домами, то стадо коров, то лошади, то пасека. Я никогда не видела, чтобы пасека стояла прямо у дороги, без забора. Ульи рядами, и никто к ним не подходит, не охраняет.

— А разве никто не ворует? — спросила я.

Роман посмотрел на меня впервые за всю дорогу. Короткий взгляд, в пол-оборота.

— Кто украдёт, у того всё отсохнет, — сказал он. — Тут так.

Я думала, он шутит. По лицу его не было понятно.

Мы ехали молча ещё час. Потом он свернул с тракта к придорожному кафе — низкое одноэтажное здание с вывеской «Кафе Алтын», с парковкой на пять машин. Поставил «Крузер» боком к окну.

— Обед, — сказал он. — Нужно поесть, ехать еще долго.

Я вышла и пошла за ним. Внутри было тепло, пахло бараниной. Столы деревянные, клеёнка в цветочек, окна с занавесками. Женщина лет шестидесяти за прилавком, алтайка, в платке. Она увидела Романа и кивнула — не как гостю, а как знакомому, который часто ездит по этой дороге.

— Две порции лагмана. Чай. И хлеба, — сказал он, не спрашивая меня.

— Лагман? — я тихо спросила.

— Это самое вкусное, что тут есть. Вы не против?

Я покачала головой.

Мы сели у окна. Я смотрела, как за стеклом идёт редкий снег и как через дорогу, на стоянке, стоит грузовик, из которого вылезает водитель — потягивается, закуривает. Роман молчал. Я тоже.

Принесли лагман. Пахло по-настоящему, я сглотнула слюну против воли — я действительно не ела с утра, и до этого в самолёте не ела. Я взяла ложку. Первая была горячая, вторая ещё горячее, третья согрела изнутри так, что я почувствовала, что мне холодно было всё утро, а я не замечала. Я ела, и мне впервые за два дня стало спокойно.

Роман ел быстро, сосредоточенно, как человек, для которого еда — это дозаправка, а не удовольствие. Закончил раньше меня. Выпил стакан чёрного чая.

Я доела.

Дорога после кафе пошла труднее. Скалы ближе, подъёмы круче, асфальт хуже. Мы поднялись на первый перевал — Семинский, сказал Роман, когда я спросила. На вершине была площадка с торговыми рядами: продавали мёд, шерстяные носки, какие-то травы в мешочках, сувениры из дерева. Мы не останавливались. Роман проехал мимо, я обернулась — увидела, как сквозь дымку вниз открывается долина, в которой облака лежали ниже дороги, и где-то далеко внизу текла та самая Катунь, уже тонкая ниткой.Он расплатился у прилавка, не дал мне даже достать кошелёк. Женщина пересчитала купюры, убрала в фартук, сказала ему что-то на своём языке. Он ответил односложно. Мы вышли.

— Красиво, — сказала я.

— Красиво, — кивнул он.

Мы спустились в долину. Пейзаж начал меняться. Лес отступал, появлялись голые холмы, буро-жёлтые, бритвенные, без единого дерева. Это была уже не Россия, которую я знала по учебникам. Это было что-то совсем другое. Марсианское. Я смотрела в окно и ловила себя на том, что не могу сообразить, какое сейчас время года. Снега не было, травы тоже не было. Земля была как обожжённая.

— Чуйская степь начинается? — спросила я, вспомнив что-то из статьи, которую читала в самолёте.

— Нет. Чуйская дальше. Это ещё Курайская зона. До Чуйской мы не доедем, сворачиваем раньше.

Мы ехали, и солнце пошло вниз, хотя было всего три часа дня. В горах темнеет быстрее, чем я думала. Я смотрела, как закат расползается по склонам слева от дороги, как красный свет ложится на скалы, делает их пурпурными, потом бурыми, потом чёрными. Небо справа ещё было голубым, а слева уже горело.

Потом мы свернули.

Это я заметила не сразу — Роман сбавил скорость, и машина пошла по каменистой грунтовке, не по асфальту. Я подняла глаза: мы уходили с тракта в сторону, в распадок между двумя склонами. Никаких указателей. Никакой вывески. Просто поворот, как будто случайный, и через двести метров дороги уже не было видно — она терялась в серых камнях.

— Мы где? — спросила я.

— На месте будем через три часа, — сказал он. — Если не сломаемся.

Он улыбнулся и посмотрел на меня. С юмором у него было так себе.

Грунтовка пошла вверх. Машину мотало на ухабах, чемоданы в багажнике били в заднее стекло. Роман вел одной рукой, спокойно, не сбавляя скорости там, где я бы сбавила. Горы вокруг поднимались всё выше и сжимались ближе к дороге. Рек стало меньше. Деревья стали ниже и реже. Сосны были маленькие, кривые, согнутые одним ветром в одну сторону.

Темнело. Я включила свой телефон — связи не было. Ни одной палочки. Включила ещё раз, подержала экран выше — нет. Роман покосился.

— Связи не будет, — сказал он. — Ни здесь, ни на объекте. На объекте есть спутниковый, у начальника. Звонить домой через него.

— У меня нет никого, кому звонить, — сказала я раньше, чем успела подумать.

Он на секунду замолчал. Потом сказал.

— Тогда проще.

И больше мы не говорили.

Мы подъехали к воротам. Из будки слева вышел человек с фонариком. Посветил в лицо Роману. Роман коротко кивнул. Человек подошёл к моему окну, посветил мне. Я зажмурилась.Последний час был самый тяжёлый. Я понимаю теперь, почему у него «Крузер», а не легковая. Никакая другая машина по этой дороге не прошла бы. Колея то исчезала, то появлялась, мы форсировали какой-то маленький ручей по камням, потом снова шли вверх. Двигатель выл на низких оборотах. Я держалась за ручку над дверью и смотрела вперёд, в темноту. Фары выхватывали серые камни, чёрный лес, один раз — пару глаз на обочине, у животного, которое застыло и смотрело на нас. Я не успела понять, кто это — лиса, косуля, кто-то больше. Роман не сбавил. Животное отскочило в темноту. Около девяти вечера впереди показались огни. Сначала одна точка, потом две, потом несколько. Они висели в темноте, как звёзды, свалившиеся на землю. По мере того как мы приближались, я начала различать контур: забор, высокий, с колючей проволокой поверху. Прожектора по периметру. Несколько низких зданий внутри. А над всем этим, сразу за забором, поднимался тёмный силуэт — гора. Я видела её даже сквозь темноту, потому что на её фоне не было ни одной звезды. Большая слепая тень, занявшая полнеба.

— Лебедева?

— Да.

— Проезжайте.

Он махнул кому-то в будке, ворота поехали в сторону.

Мы въехали. «Крузер» прошёл по щебёнке, развернулся и остановился у двухэтажного дома справа от ворот. Свет в окнах первого этажа. На крыльце стояла женщина.

Я её увидела ещё из машины. Невысокая, коренастая. Руки скрещены. Она смотрела на нас и не двигалась.

Роман заглушил двигатель.

— Приехали, — сказал он. — Вас ждут.

Я отстегнулась. Вылезла. Ноги с непривычки не слушались — я просидела в машине восемь часов с тремя остановками на заправках и одной на обед, тело у меня было как чужое.

Женщина сошла с крыльца. Подошла к машине. Посмотрела сначала на Романа — он ей коротко кивнул и начал доставать мои чемоданы.

Глаза у неё были светлые, почти прозрачные. В свете прожектора они казались серебристыми. Лицо обветренное, с сеткой морщин у глаз, не старое, но уставшее по-особенному. Было ей на вид лет пятьдесят, но такое лицо могло быть у женщины любого возраста между сорока и шестьюдесятью.Потом она повернулась ко мне.

Она смотрела на меня несколько секунд.

— Меня зовут Нина Павловна, — сказала она низким голосом. — Я здесь за всё отвечаю. Пойдем познакомимся, тут холодно, — сразу развернулась и пошла внутрь, я не успела даже поздороваться, говорить в спину было невежливо.

Надеюсь мы с ней поладим.

Я взяла рюкзак. Роман нёс чемоданы и сумку. Мы поднялись на крыльцо. Все это время меня не отпускало ощущение, что на меня постоянно кто-то смотрит из-за деревьев.

Дверь закрылась за нами, и снаружи осталась только гора.

Глава 2

В доме было достаточно тепло. После восьми часов машины, после холода улицы, хоть и не долгого, — это ощущалось как удар в лицо тепловой пушкой. Я сделала два шага по прихожей, поставила рюкзак на пол, выпрямила спину и поняла, что у меня подкашиваются ноги от усталости.

Прихожая вела в широкий коридор, справа от которого шла дверь на кухню — оттуда тянуло запахом ужина, хлеба и чего-то жареного на масле. Слева — деревянная лестница наверх. Пол дощатый, крашеный, половики грубые, домашние. Стены обшиты вагонкой, на одной висела карта Республики Алтай в тёмной раме, на другой — старая чёрно-белая фотография рабочих на фоне штольни, лиц уже не разобрать. Над дверью на кухню висели часы-ходики с гирями, тикали громко, по-деревенски.

Роман занёс мои чемоданы и сумку, поставил их у лестницы. Не сказал ни слова. Посмотрел на Нину Павловну, получил короткий кивок и вышел обратно на улицу, дверь закрыл за собой тихо.

— Света! — крикнула Нина Павловна в сторону кухни. — Иди сюда.

Из кухни вышла девушка. Лет двадцати пяти, моего возраста примерно. Невысокая, худая, с тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Одета в свитер крупной вязки, джинсы, тёплые носки без обуви. Глаза у неё были карие, очень тёмные, и смотрели на меня внимательнее, чем просто «новенькая приехала».

— Это Елизавета,— сказала Нина Павловна. — С сегодня работает у нас. Покажи ей комнату, ту, последнюю. Проводи. Накорми, если голодная.

— Хорошо, — сказала Света. И мне: — Здравствуйте. Вы голодная?

— Здравствуйте. — Я попыталась улыбнуться, получилось плохо, усталость сказывалась. — Нет, спасибо, что-то не хочется.

— Я — Света, ну, вы уже поняли, наверно, — представилась она и протянула мне руку.

Я пожала. Ладонь у неё была тёплая, маленькая, с шершавыми подушечками пальцев, как у человека, который много моет посуду или работает с землёй.

Нина Павловна уже шла к лестнице.

— Елизавета, — сказала она, не оборачиваясь, — разговор у нас с вами будет утром. После завтрака. В девять я жду вас в кабинете. Сейчас ложитесь, отдыхайте. Ваш день был длинный. Не за чем задерживаться, из-за формальностей. Все завтра.

Остановилась на первой ступени. Обернулась ко мне. Ещё раз посмотрела тем взглядом, который я поймала во дворе, — внимательным, долгим, с чем-то, что я не смогла расшифровать. Как будто она проверяла на мне что-то и пока не решила, проверилось или нет.

— Добро пожаловать в компанию, — сказала она, слегка кивнув, и пошла наверх.

Я смотрела ей в спину, пока она не скрылась за поворотом лестничной площадки. Потом обернулась к Свете.

Света стояла, ожидая. Руки сложила перед собой, пальцы в замок.

— Пойдёмте, — сказала она. — Я помогу с чемоданами.

— Не надо, я сама.

— Одной тяжело по лестнице. Я все равно с пустыми руками.

Она подхватила мой большой чёрный чемодан за ручку, и пошла к лестнице, тут я поняла, что одной мне его наверх не затащить — я сама еле стояла. Взяла второй маленький, рюкзак на плечо, сумку. Мы пошли наверх.

Лестница скрипела. На второй ступеньке, на шестой, на одиннадцатой — каждая своим звуком. Света шагала уверенно, пропуская скрипящие, я тащилась за ней.

— Вы долго здесь работаете? — спросила я, чтобы заполнить тишину.

— Третий год.

— Тоже из Москвы?

Она на секунду запнулась. Потом ответила:

— Нет, из Бийска. Местная.

— А что вы тут делаете?

— Помогаю Нине Павловне. По хозяйству, по дому. Готовлю на всех, убираюсь. Встречаю новеньких. — Она чуть повернула голову, — Новенькие у нас нечасто.

Мы поднялись на второй этаж. Коридор шёл вдоль всего дома, справа — три двери, слева — четыре. Свет горел только в коридоре, из-под дверей нигде не пробивался. Тихо, все спят.

— Первая слева — кабинет Нины Павловны. Вторая слева — её комната. Третья — моя, напротив лестницы. Дальше — вы.

Она пошла по коридору мимо дверей, я за ней. Половицы здесь скрипели меньше, будто их подобрали получше.

— А остальные?

— Остальные комнаты сейчас пустые. Если кто приезжает из Москвы на проверку — там селим. Но сейчас никого.

— И я совсем на этом этаже одна?

Она остановилась у последней двери. Взялась за ручку. На секунду не ответила. Потом посмотрела на меня — прямо, в глаза:

— Не одна. Я напротив, через коридор. И Нина Павловна рядом. Если что — стучите ко мне. Без стеснения. В любое время.

— А где живут остальные? Мы же тут не единственные?

— Конечно не единственные. У них отдельное здание.

Света открыла дверь, щёлкнула выключателем, отступила, пропуская меня.

— Располагайтесь. Санузел вон за той дверью, и душ там же. Полотенца на полке, новые. Если что понадобится — вторая дверь отсюда, напротив лестницы. Кухня общая, на первом, в торце. Завтрак с семи, обед в час, ужин в семь. Если не пришли — никто не обидится, еда стоит до девяти.

Она говорила быстро, не глядя на меня, как будто проговаривала эти слова за последний год тысячный раз.

— Спасибо, — сказала я.

Она кивнула и пошла к выходу.

— Спокойной ночи, Елизавета.

Вышла, прикрыла за собой дверь. Я услышала, как её шаги удаляются по коридору к её комнате, как открывается и закрывается её дверь. Потом стало тихо.

Я стояла посреди комнаты и держала в руке ручку своего чемодана. Не могла сообразить, с чего начать.

Комната была небольшая. Метров двенадцать. Кровать у правой стены — односпальная, с белым бельём, поверх — шерстяное одеяло в клетку. Прикроватная тумбочка со светильником. Стол у окна, на столе настольная лампа, рядом стул. Напротив кровати — шкаф, двустворчатый, крашеный белым. Рядом со шкафом — дверь в санузел. Над кроватью — полка с тремя книгами. Я подошла, прочитала корешки. «Саянский фольклор», сборник сибирских сказок, старая «Роза мира» Даниила Андреева. Странный выбор для рабочего общежития.

Над кроватью, прямо над изголовьем, я увидела его. Оберег. Кожаный шнур, продетый сквозь три деревянные бусины и одну маленькую фигурку — вырезанную из тёмного дерева, похожую на птицу с сложенными крыльями. Шнур был красный, старый, потёртый в нескольких местах. Фигурка висела ровно над подушкой, точно в центре.

Я его видела и раньше, в других гостиницах, в других домах. На Алтае и в Сибири такое вешают везде, особенно в деревнях. Туристический сувенир. Я уже собралась снять, чтобы не цеплять головой ночью, когда дверь открылась без стука. Света.

— Забыла полотенца оставить, — сказала она, протягивая их мне.

Она увидела, что я стою у изголовья с поднятой рукой.

— Не снимайте.

— Что?

— Оберег. Не снимайте. Хозяйка повесила. Нина Павловна. Она всем новеньким вешает. Правило такое.

— Это обязательно?

Света посмотрела на меня. Несколько секунд.

— Хорошо, я не сниму.

Она положила полотенца на стол. Пошла к двери.

— Света.

— Да?

— Зачем он?

Она остановилась. Не оборачиваясь, ответила:

— Спится лучше.

И вышла.

Я ещё постояла, глядя на фигурку. На её сложенные крылья, на маленький клюв, на крохотную отметину, которая могла быть глазом. Потом повернулась и пошла в санузел.

Санузел был крошечный, метр на полтора. Душевая кабина в углу, унитаз, раковина, маленькое зеркало. Всё новое, кафель белый, всё блестящее, будто пару лет назад тут был ремонт. Горячая вода пошла сразу. Я включила душ, разделась, встала под струю и стояла так минут десять, просто стояла, держа голову под горячей водой.

Вымылась. Вытерлась. Надела пижаму — серые штаны, футболка. Вышла в комнату.

Чемодан разбирать не стала. Только достала зарядку, включила телефон в розетку у кровати. Связи по-прежнему не было, но привычка держать телефон заряженным осталась.

Свет выключила. Легла.

Первые минут пять я ничего не слышала. Обычная тишина дома, которого я не знаю. Где-то далеко скрипнула половица, где-то гудит холодильник, кто-то шевельнулся в соседней комнате. Всё понятное, всё бытовое.

Потом я начала слышать дом целиком. И в этом целом появился звук, которого быть не должно.

Он шёл снизу. Не из коридора, не с первого этажа, а ниже — из-под фундамента, из земли. Медленный, ритмичный, низкий. Одно биение раз в две секунды. Как будто кто-то далеко, очень глубоко, раз в две секунды бьёт во что-то большое.

Я лежала и слушала. Пыталась понять, откуда это.

Встала. Пошла к окну, открыла форточку. Холодный воздух хлынул в лицо. Снаружи звук был другой — ветер, скрип чего-то металлического, далёкий гул генератора. То, что я слышала, оттуда не приходило. Оно было внутри.

Я вернулась в кровать. Натянула одеяло до подбородка. Стала считать удары, чтобы заснуть.

Один. Два. Три. Четыре. Пять.

На девятом сбилось. Пауза стала чуть длиннее. Потом ритм вернулся, но сдвинутый — теперь удар приходился на полсекунды позже, чем я ждала.

На семнадцатом он снова сменился. Как будто подстроился под моё дыхание. Или наоборот — моё дыхание под него.