Призрак «Олдридж-Холла»

Наконец слуга остановился перед массивной дубовой дверью, украшенной замысловатой, но потускневшей от времени резьбой, вставил ключ и повернул его с тяжёлым, утробным щелчком – от которого по спине Рэйса пробежали мурашки.

– Мисс Джозефина находится здесь, – произнёс он монотонно, вставляя в замочную скважину тяжёлый ключ.

Раздался глухой, утробный щелчок, и дверь бесшумно отворилась.

– Мисс Джозефина, к вам доктор, – слуга сделал шаг назад, пропуская Рэйса, и тут же закрыл дверь, оставив его одного.

Комната оказалась неожиданно светлой и уютной, но в этой уютности сквозила странная двойственность. На прикроватном столике лежала потрёпанная книга с выцветшим золотым тиснением, а рядом – изящная фарфоровая кукла. Но тут же, на каминной полке, Рэйс заметил аккуратно сложенную пачку писем, перевязанных жёлтой лентой, и флакон с лекарством, подписанный рукой предыдущего врача. Эти детали рисовали портрет не просто «больной», а сложной, многослойной личности, запертой между миром детства и взрослых трагедий.

Два высоких окна пропускали скудный осенний свет, который падал на простой, но изящный комод и аккуратно застеленную кровать. Однако первое, что бросилось в глаза Рэйсу, – это кованые решётки на окнах. Они были старыми, покрытыми многослойной краской, но абсолютно прочными и недвусмысленными. Рэйс медленно сделал несколько шагов вглубь комнаты, его взгляд скользнул по решёткам, и в голове промелькнула тревожная мысль: "Неужели девушка, о которой говорят как о «слабой» и «истеричной», представляет такую опасность? Или это защита от неё самой?"

В кресле у камина, где тлели последние поленья, сидела девушка. Она не металась по комнате и не бормотала бессвязные слова – её неподвижность была красноречивее любой истерики. Закутанная в кружевную шаль, она пристально смотрела на огонь, и лишь поворот головы выдал, что она заметила его приход. Джозефина Олдридж была бледна, как полотно, а под её огромными, слишком взрослыми для этого лица глазами лежали синеватые тени бессонных ночей. Но взгляд их был ясен и сосредоточен – в них читался не бред, а живой, до краёв наполняющий её страх. Ей было лет восемнадцать, не больше, и в её хрупкости была особая, трогательная незащищённость.

– Мисс Олдридж? – тихо начал Рэйс, останавливаясь в нескольких шагах от неё. – Меня зовут доктор Себастьян Рэйс. Ваш брат попросил меня навестить вас.

– Ещё один врач, – её голос прозвучал приглушённо. В нём слышалась лишь усталая, выстраданная покорность. – Вы все смотрите на меня одинаково. Сначала изучаете, потом ставите диагноз.

– Я не собираюсь ставить диагнозы с порога, – мягко сказал Рэйс, осторожно присаживаясь на стул напротив. – Я здесь, чтобы выслушать. Мне сказали, вы пережили большое потрясение.

Девушка медленно отвела взгляд, снова уставившись на догорающие угли. Минуты тянулись, наполненные лишь тихим потрескиванием древесины. Рэйс не нарушал молчания, давая ей время и пространство.

– Они говорят, я сумасшедшая, – наконец прошептала она, не отрывая взгляда от огня. – Артур… тётя Виктория… даже служанки шепчутся за моей спиной. – Её пальцы судорожно сжали край шали. – Но я не безумна, доктор.

– А что говорите вы? – спросил Рэйс, и его голос прозвучал так тихо, что почти слился с потрескиванием углей.

Джозефина медленно перевела на него взгляд. Казалось, она искала в его лице привычные следы насмешки или скепсиса, но, встретив лишь спокойное, сосредоточенное внимание, сделала небольшой, почти незаметный вздох. Её пальцы разжали край шали, затем вновь сомкнулись.

– Я… я видела кое-что. В ту ночь. Ночью, когда умер отец, – её слова повисли в воздухе, хрупкие и обречённые.

– Что именно вы видели? – мягко уточнил Рэйс.

Она сглотнула, и тень скользнула по её лицу.

– Белую Даму, – прошептала Джозефина. – Наше семейное привидение. Говорят, она появляется перед смертью главы рода. Я всегда думала, это просто сказка, чтобы пугать детей. Но я видела её. По-настоящему.

Рэйс кивнул, сохраняя нейтральное, но внимательное выражение лица.

– Можете описать её? И что вы чувствовали в тот момент?

– Она была… как туман, – девушка устремила взгляд в пространство перед собой, словно вновь видя тот образ. – Женщина в длинном белом платье, похожем на свадебное. С фатой. Она бесшумно шла по коридору, тому, что

ведёт к башне. Я… Я подумала, что это сон. Но потом… – её голос дрогнул, став тонким и беззащитным, – потом на следующее утро нашли отца.

– Вы абсолютно уверены, что это был призрак? – осторожно спросил Рэйс, слегка наклоняясь вперёд. – Могло ли это быть игрой теней от вашего ночника? Или, возможно, отблеском лунного света на стене?

– Нет! – в её голосе впервые прозвучала горячая, почти отчаянная убеждённость. Она выпрямилась в кресле, и в её глазах вспыхнул огонь. – Я была в полном сознании. Я не спала, я слышала, как в саду, за стеной, поёт соловей. Отец специально прикармливал его. А потом птица внезапно умолкла. И тогда я выглянула в коридор и увидела… Её. – Джозефина сжала руки, её голос дрожал. – Я не сошла с ума, доктор!

Последнюю фразу она произнесла с такой горькой искренностью, что у Рэйса не осталось сомнений: девушка не просто повторяла выдумку, а говорила о пережитом с абсолютной, пугающей убежденностью. Он заметил, как её взгляд на секунду задержался на решётке окна, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на стыд. Неужели она и сама боится, что её сомнения примут за безумие?

– Лучше вернёмся к птице, – мягко, но с железной настойчивостью повёл её дальше Рэйс, чувствуя, что напал на нерв. – Вы сказали, соловей внезапно умолк. Скажите, а такое с ним случалось и раньше? Мог он, например, замолчать, испугавшись кошки или ночного зверька?

Джозефина решительно покачала головой, и пряди её волос заколебались у щёк.

– Никогда. Он пел каждую ночь. Это был… его маленький ночной ритуал.

Рэйс внимательно наблюдал за ней, отмечая абсолютную уверенность в её голосе.

– А что с птицей сейчас? – спросил он, стараясь, чтобы его тон звучал просто как продолжение беседы, а не как допрос. – Она так и не запела снова? Её, должно быть, кто-то кормит?

Лицо девушки мгновенно омрачилось.

– На следующее утро… – начала она тихо, её взгляд опустился на собственные переплетённые пальцы, – тётя Виктория объявила за завтраком, что соловей умер. Ночью. От… – она бессильно махнула рукой, словно отгоняя неприятное воспоминание, – от какой-то внезапной, стремительной болезни, наверное. Клетку вынесли сразу же, ещё до того, как отец…

Она замолчала, сглотнув комок в горле, и после паузы продолжила ещё тише:

– А через несколько дней, когда всё… улеглось, всех остальных птиц из оранжереи куда-то увезли. Тётя Виктория сказала, что теперь за ними некому ухаживать, да и вид пустых клеток, мол, действует всем на нервы, напоминает о… о плохом. Отдали в зверинец, кажется. Я уже точно не помню.

В её голосе звучала не просто грусть по питомцам, а глухое, детское недоумение, будто этот поспешный, почти варварский акт изгнания последних живых голосов из дома был для неё таким же зловещим и необъяснимым знаком, как и внезапная смерть любимца отца.

– Простите, – прошептала она вдруг, опуская голову и пряча лицо в тени. – Это, наверное, кажется вам полной глупостью. Смерть какой-то птицы на фоне… всего остального.

– Ничуть, – твёрдо и почти резко возразил Рэйс, заставив её вздрогнуть и поднять на него взгляд. – Иногда самые, казалось бы, незначительные и забытые детали и оказываются тем самым ключом, который отпирает все замки. Спасибо вам, что поделились этим. Вы были очень внимательны.

Он позволил несколько тягостных секунд в комнате царить тишине, давая ей успокоиться и собраться с мыслями, прежде чем снова, мягко, но уверенно перевести разговор в новое, более спокойное русло.

– А теперь, – произнёс он, и его голос вновь стал тёплым и располагающим, – если не возражаете, давайте поговорим о вашем отце.Каким он был человеком?

Джозефина на мгновение задумалась, и её черты смягчились, наполняясь тёплой грустью.

– Он был… молчаливым. Не суровым, как многие думают, а просто погружённым в свои мысли. С нами, с детьми, он был скорее сдержан, но никогда – жесток. – Она на мгновение замолкла, глядя в прошлое. – Его настоящей страстью были птицы. В оранжерее он устроил целый птичий уголок. Мог часами сидеть там, слушая их пение. Иногда брал и меня с собой. Это были единственные моменты, когда он по-настоящему оживал, становился другим человеком. – Голос её дрогнул, став тише и проникновеннее: – Он не был счастлив в этих стенах. Я это всегда чувствовала.

– Вы общались с ним в последнее время? – осторожно спросил Рэйс, направляя разговор к нужному руслу. – Перед тем, как всё случилось?

– В последние недели он стал совсем другим, – тихо добавила Джозефина, её пальцы судорожно сжали край шали. – Жаловался на странную, изматывающую слабость, на то, что у него постоянно кружится голова, что он не может сосредоточиться на бумагах. Как-то за ужином даже в сердцах обмолвился, что еда в этом доме стала отдавать горечью…

Она подняла на Рэйса испуганные глаза, в которых читалось недетское понимание.

– А вы? – так же тихо, почти интимно спросил Рэйс, осторожно меняя тему. – Вам здесь одиноко?

Девушка в ответ лишь горько улыбнулась, и эта улыбка, полная печального понимания, была красноречивее любых слов.

– Вы верите мне, доктор? – внезапно выдохнула она, снова устремив на него прямой, испытующий взгляд. – Вы правда не думаете, что я… лишилась рассудка?

Рэйс ответил не сразу, тщательно взвешивая каждое слово:

– Я верю, что вы видели нечто совершенно реальное для вас, мисс Олдридж. Нечто, что ваше сознание, воспитанное на семейных легендах, интерпретировало как явление призрака. Но я – врач, а не охотник за привидениями. Моя задача – найти причину этого видения здесь, в мире живых. И для этого мне очень нужна ваша помощь. Ваше доверие.

В её глазах, глубоких и печальных, блеснула слабая, но настоящая надежда – первая, судя по всему, за долгое время. Она молча кивнула, и в этом простом жесте было больше согласия и готовности к диалогу, чем в десятках громких слов.

– Хорошо, – прошептала она. – Я попробую.

– Прекрасно, – Рэйс мягко и почти неуловимо улыбнулся, чтобы не спугнуть её. – Тогда давайте начнём с простого. В ту ночь… вы были совершенно одни в своей комнате? Никто не мог пройти по тому коридору, кроме… Белой Дамы?

Джозефина подняла на него глаза, в которых ещё дрожала тень страха, но уже теплилась и слабая искра доверия.

– Наверное, нет, – ответила она, нахмурившись. – Все уже спали.

– А вы уверены, что все спали? – Рэйс подался чуть вперёд, голос его оставался ровным, почти ласковым.

– Не знаю, – произнесла она неуверенно. – Все уже разошлись по своим комнатам. Слуги давно ушли вниз. Люсиль заперлась у себя ещё до ужина, она в последние месяцы почти не выходит… А тётя Виктория… – она запнулась, – тётя Виктория всегда ложится последней. Говорит, что ей нужно «привести мысли в порядок».

Она сглотнула, пальцы её судорожно комкали край кружевной шали.

– И ещё… – голос Джозефины упал до шёпота, – за день до… до того вечера я слышала, как Артур кричал на отца в библиотеке. Он говорил что-то о "долгах", о "последнем шансе" и "позоре для семьи".

Последние слова она почти прошептала, и по щекам её скатилась одна-единственная слеза, которую она тут же сердито стёрла тыльной стороной ладони.

Рэйс молчал несколько секунд, позволяя словам осесть.

– А ваш отец… что он отвечал? – спросил он, так тихо, что Джозефина невольно наклонилась к нему.

Она подняла на него глаза, полные стыда и страха.

– Он… он почти не отвечал, – прошептала она.

Рэйс медленно кивнул, записывая что-то в своей маленькой книжке, не поднимая глаз.

– А тётя Виктория… она в тот вечер тоже была в библиотеке?

Джозефина покачала головой.

– Не знаю… я её не видела, – тихо призналась она.

Доктор поднялся, поправил манжеты.

– Хорошо, – произнёс он спокойно, закрывая блокнот. – На сегодня этого достаточно. Вам нужно отдохнуть.

Она вцепилась взглядом в его рукав, словно боялась, что он исчезнет.

– Вы… вы придёте ещё? – спросила она так тихо, что слова едва прорвались сквозь треск догорающих углей.

– Непременно, – твёрдо пообещал он. – И мы продолжим наш разговор. А пока… постарайтесь думать о чём-нибудь приятном.

Он медленно направился к выходу, ощущая на своей спине её пристальный взгляд – полный робкой надежды, которую он боялся не оправдать. Рука уже лежала на дверной ручке, когда он остановился и обернулся.

– Мисс Олдридж, – его голос прозвучал мягко, но чётко. – Эти решётки на ваших окнах… Они вас беспокоят?

Девушка отвела взгляд, её пальцы судорожно сжали край шали. Секундное молчание, раздавшееся в комнате, было ответом более красноречивым, чем любые слова.

– Я понимаю, – тихо сказал Рэйс. – Постарайтесь отдохнуть.

Вскоре после этого Рэйс вышел из комнаты. Спускаясь по широкой лестнице, он чувствовал, как в его сознании начинает складываться новая, тревожная картина происходящего. На первой площадке Рэйс остановился у высокого окна, из которого открывался вид на мрачный, залитый дождём сад. Достав из внутреннего кармана сюртука небольшую записную книжку, он открыл её и, прижав к стене, набросал несколько строк твёрдым, быстрым почерком: «Первая беседа с пациенткой, мисс Дж. Олдридж. Физическое состояние: крайнее истощение, признаки глубокого нервного истощения, однако сознание ясное, мысли последовательны. Ключевое наблюдение: окна в её комнате зарешёчены. Были ли они установлены до или после смерти отца? Мера предосторожности или форма заключения?

Пациентка сообщает о визуальном контакте с феноменом, известным в семейном фольклоре как "Белая Дама" – архетипическим символом смерти, материализующимся перед гибелью главы семьи. Знаково, что её появление было зафиксировано в ночь кончины мистера Каспара Олдриджа, а траектория движения призрака совпала с направлением к северной башне – месту предполагаемого несчастного случая. Особого внимания заслуживает наблюдение пациентки о внезапном прекращении пения соловья, которого покойный содержал в оранжерее. Возникает закономерный вопрос: не стало ли молчание птицы реакцией на реальное присутствие кого-то в саду или перемещение по дому в тот поздний час?

Предварительное заключение: пациентка не страдает галлюцинациями в клиническом понимании. Она стала свидетелем некоего события (возможно, появления человека в светлой одежде), которое её сознание, в силу суеверного воспитания и общего напряжения, интерпретировало как явление призрака. Её "безумие“ – не болезнь, а крик о помощи и единственно возможная для неё форма свидетельства. Версия о несчастном случае ставится под серьёзное сомнение. Требуется проверить оранжерею и выяснить обстоятельства смерти птицы.»

Эти записи лишь укрепили его в решении. Ему было необходимо увидеть всё своими глазами – проникнуться атмосферой места трагедии, вдохнуть его воздух, обнаружить те мельчайшие детали, что могли ускользнуть от равнодушных взглядов прислуги или быть намеренно проигнорированы членами семьи. Спустившись вниз, он застал старого слугу в буфетной. Тот с одинаково бесстрастным выражением лица полировал столовое серебро.