Если разглядишь ее в годах —
Нарисуй весеннюю улыбку
На сухих, искусанных губах.
«Я пришел погреться – не открыли двери…»
Я пришел погреться – не открыли двери,
Развернулся, плюнул в разноцветный вереск,
И пошел по миру, по рукам, по жизни,
Чтобы петь до крика, чтобы спать с чужими.
Шил чехол для крыльев из больничной грусти,
Чтобы разум – ясен, чтобы в сердце – пусто,
Чтобы тюрьмы, войны – проросли сквозь плечи,
Чтобы видеть брата в каждом первом встречном.
Спал в траве, измятой отсыревшим небом,
Растирался солнцем, укрывался снегом.
Разузнал, что горечь в человечьих лицах
Собиралась долго, по скупым крупицам.
А на рынке боли – распродажа слова,
На поэтах – ценник, покупай любого.
Быть дешевле в моде, завтра будут скидки
На горящий разум и любви попытки.
Я ходил по нотам, я ходил по мукам,
Нацарапал опыт на ладони смуглой.
Расшептал в березу свои сны и тайны,
Посадил на поле – там прошли трамваи.
Целовал всех щедро, но остался нищим,
И не сыт ни хлебом, ни духовной пищей.
Так ходил, что звезды под ногой хрустели,
Так устал, что песни полились из тела.
Растрепался ветром на земных дорогах,
То смотрел в иконы, то бежал от Бога.
Жизнь, конечно, счастье, но замерзло сердце.
Может, кто откроет? Я пришел погреться…
«Бывает так, что сквозь слова…»
Бывает так, что сквозь слова
В страницах прорастают перья.
Это сквозящая душа
Опять стучится в чьи-то двери.
Я слышу, слышу этот стук
В распятии височной вены,
Как исповедь и как недуг,
Как тишину, как перемены.
Мне не уснуть. А мир – ладонь,
Гуляй, гуляй, пока не спится,
Пока не вырвет осень зонт,
И не покроют тебя листья.
Хожу по дну, хожу по дням,
Минуты колят под ногами,
Все так же весел и упрям,
Все так же слаб и не угадан.
И где-то ты. Во мне, во мне!
Неявной болью проступаешь
В такой прекрасной наготе
Под рясой всех моих монашеств.
Ты, ты ложишься на смычок,
Когда другие звуки немы,
И красной горечью течешь
Сквозь белоснежные поэмы.
А я все прячусь за стихи,
За воротник скупого мая,
И музы письменный бронхит
В разрывы сердца выливаю.
Хожу, хожу по деревням,
Сыт одиночеством монизма,
Лишь те, кто полюбил меня,
Простят мне эту псевдонимность.
«Рассыпался в руках копейками…»
Рассыпался в руках копейками,
В тех обескровленных, холодных,
Что ищут счастье под скамейками
И раздевают по погоде.
К утру перебинтован нервами,
В ночи переодетый в мрамор,
Я превратился в звон серебряный,
Но не исчез, ты слышишь, мама?
Осталась боль еще на донышке,
Зерно для черных птиц в карманах,
И утлое мое суденышко
Без парусов, без капитана.
Осталось что-то от поэзии
И от меня осталось что-то
На самом деле бесполезное,
На самом деле на излете.
И убивающая ласково
Любовь с безжалостным оскалом,
Прибитая к стене булавками,
И с жадным ртом закатно-алым.
Осталось что-то. Ведь осталось же?
Не весь еще на смерть разменян,
На откровения бумажные,
На бесконечность повторений.
Слова мои, все дни упрямые,
И сердце, и неровный почерк
Запеленаю в телеграмму я
И отошлю тебе по почте.