Войти дважды. часть 6

Николай говорил по-английски — спокойно, без нажима, но с такой интонацией, которая не оставляла пространства для манёвра.

— Господин Капетанакис, мы не первый день в этом бизнесе. Скажу прямо. То, что мы сегодня увидели на стапеле, не соответствует условиям контракта. Сварные швы сделаны с подрезами и наплывами, электроды заменены без согласования с приёмщиком. Антикоррозийная обработка в два слоя вместо трёх, а там, где наносили третий, он был нанесён по грязи. Если судно в таком виде выйдет в Северную Атлантику, через полтора года корпус даст течь. Вы знаете это не хуже меня.

Капетанакис молчал, глядя на стол.

— Теперь по графику. Корпус готов на шестьдесят процентов. По контракту к этому моменту готовность должна быть восемьдесят пять. Отставание почти месяц. Кран простаивает, секции не подаются, люди ждут металл, который якобы задерживается. Я не верю, что задержка только из-за поставок.

— Господин консультант, — он повернулся к британцу, — вы сказали, что не отвечаете за поставки. Но вы отвечаете за производственный график. Почему он не корректируется?

Британец пожал плечами: «Мы представляем график. Заказчик должен его утвердить. Изменения требуют согласования».

— Вот мы и согласуем. Павел, расскажи.

Павел разложил на столе распечатку производственного графика — таблицу с этапами, сроками и процентами готовности. Красным карандашом он обвел семь позиций, которые, по его расчетам, можно сдвинуть и ускорить.

— Первое. Сборка секций корпуса и установка на стапель идут как две последовательные операции с перерывом в десять дней. Это бессмысленно. Секция собирается на площадке, тут же поднимается и устанавливается. Разрыв во времени чисто бумажный. Убираем его, экономим десять дней.

Капетанакис поднял бровь, но промолчал.

— Второе. Простой крана происходит второй день. Но на площадке лежат четыре готовые секции, ждут подачи. Если кран начнет работать завтра в шесть утра, а не в девять, вы подадите все четыре за два дня. Еще три дня экономии.

— Третье. Антикоррозийная обработка. То, что нанесено сейчас, придется переделать — это не обсуждается. Но если наносить краску правильно, с промежуточной просушкой, параллельно с монтажом верхних секций, а не после, мы не теряем времени. Обработку нижних отсеков можно вести одновременно со сборкой надстройки.

Димитрис, мастер корпуса, кивнул — он и сам так предлагал, но его не послушали.

— Четвертое. Замена электродов на третий тип, как указано в спецификации. Если их нет на складе, я хочу знать, где они и когда будут. Не «возможно, на следующей неделе», а конкретная дата.

Капетанакис наконец заговорил: «Электроды третьего типа мы заказали. Поставка — через четыре дня. Но я не могу гарантировать, что после переделки швов мы уложимся в общий срок».

— Можешь, — сказал Павел, переходя на «ты», что было нарушением протокола, но в данной ситуации сработало лучше, чем формальности. — Переделка швов — это три дня. Антикоррозийная обработка — пять. Секционная сборка без разрывов — это десять дней. Итого ты получаешь недостающие двадцать восемь дней за восемнадцать. У тебя ещё десять дней в запасе.

Капетанакис смотрел на таблицу, и на его лице медленно проступало что-то похожее на уважение или на понимание того, что эти люди считают лучше, чем его собственные специалисты.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен с предложениями по графику. Но переделка швов — это дополнительная работа. Кто будет оплачивать?

— Никто, — сказал Николай. — Это работа, которая должна была быть сделана правильно с первого раза. За неё уже заплачено. Повторно не оплатим.

Повисла пауза. Бригадир сварщиков посмотрел на Капетанакиса, потом отвёл глаза.

— Теперь, — Николай повернулся к Алексею Петровичу, — поговорим с вами.

Алексей Петрович был мягким человеком лет пятидесяти пяти с виноватым выражением лица. Инженер знающий, но не умеющий настаивать. За три месяца на Сиросе он подписал акты приёмки двенадцати этапов работ, ни разу не выйдя на стапель с рулеткой. Греки его особо и не звали — сообщали о готовности этапа по телефону, присылали акт, и он его подписывал. Но это не оправдание, и все в комнате это понимали.

— Алексей Петрович, — негромко сказал Николай по-русски, — вы здесь уже три месяца. За это время принято двенадцать этапов. Вы можете мне сказать, сколько из них вы проверяли лично?

Молчание.

— Я спрашиваю.

— Два... может быть, три, — выдавил Алексей Петрович.

— Два или три из двенадцати. А остальные — по бумагам?

— Мне говорили, что всё готово. Присылали акты. Я...

— Вам говорили. Алексей Петрович, вы — инженер «Судоимпорта». Приёмщик. Единственный человек на этой верфи, который от имени советской стороны решает, выполнена работа или нет. Если не вы проверяете, то кто проверяет? Капетанакис? Он сам у себя проверяет?

Алексей Петрович молчал, краснея.

— Вот что я вам скажу. С сегодняшнего дня выходите на стапель каждое утро. Вместе с Димитрисом. Каждый шов, каждое покрытие, каждый узел — проверяйте лично, с помощью инструментов, сверяясь с чертежом. Если есть отклонения — фиксируйте в рабочем журнале, ставьте дату и подпись. Никаких подписаний актов по телефону. Понятно?

— Да, — тихо ответил Алексей Петрович.

— И ещё. Вы знали о замене электродов?

— Мне говорили, что замена согласована.

— Кем?

— Я не помню... кто-то из инженерного бюро.

— Вы не помните, кто согласовал замену материалов на объекте, за который вы отвечаете? Запомните одно: с этого момента ничто не меняется, ничто не согласуется без вашей подписи. Если не уверены — не подписывайте. Лучше задержать акт на два дня, чем подписать брак. Это ваша работа. Если не можете её делать — я найду того, кто сможет. Вопросы?

Вопросов не было. Алексей Петрович сел, глядя в пол. Павел, который относился к нему без злости — понимал, что человек просто не справлялся с давлением, — положил ему руку на плечо, когда выходили из комнаты.

Алексей Петрович догнал его и тихо начал говорить:

— Понимаете, мне в министерстве, когда отправляли сюда, сказали, что главное — это чтобы побыстрее все сделали и отправили судно в море на промысел. И чтобы я особо не выступал перед подрядчиками. Вот я особо и не лез.

— А кто именно вам такое говорил? — спросил его Павел.

Тот назвал.

— Понятно. С этого дня вы будете выполнять приемку по всем требованиям согласно контракту. А то получается, что и сроки нарушаются, и качества никакого нет. Вам ясно?

Алексей Петрович кивнул, сказал, что теперь у него развязаны руки и что он так и станет делать.

Пока Николай и Павел работали с греками, Ирина сидела в конторке верфи с двумя коробками документов — счетами, накладными, актами выполненных работ, платежными ведомостями, таможенными декларациями. Она попросила у Капетанакиса все, что касалось финансовой стороны контракта, и тот, еще не зная, к чему это приведет, распорядился принести.

Ирина работала методично — так, как ее учили в МГИМО, как выполняла подобные работы, только с медицинскими препаратами и оборудованием в ФРГ, как совсем недавно объяснял Николай. Сначала она сверила накладные с позициями спецификации. Потом — цены по накладным с ценами по контракту. Потом — объемы по актам с объемами по фактическим замерам, которые Павел зафиксировал на стапеле.

К вечеру у нее сложилась картина.

Она вызвала Николая и Павла из таверны, где они уже собирались ужинать, и показала им четыре листа, исписанные цифрами и расчетами.

Перерасход средств составил примерно на восемнадцать процентов больше контрактной стоимости. Но это была не просто приписка — это была система, и Ирина разложила ее по полочкам.

Согласно актам выполненных работ, было установлено шестнадцать флор — поперечных ребер жесткости днища. По факту на стапеле их было одиннадцать. Пять несуществующих флор были «установлены» только на бумаге и оплачены. То же самое с продольным набором: по акту — двадцать четыре стрингера, по факту — девятнадцать. Разница — пять стрингеров, каждый из которых по контракту стоил около тысячи двухсот драхм за погонный метр. По отдельности небольшие суммы, но в сумме — немало.

Сварка швов корпуса оформлялась дважды: один раз как «сварочные работы по монтажу секций», второй — как «сварочные работы по герметизации швов». Одна и та же операция — сварной шов монтажного стыка герметичен по определению. Но в актах она проходила под двумя названиями, и за обе платили.

Листовой прокат, трубные секции, профильный металл — все это значилось как закупленное в ФРГ у фирмы «Тиссен». Накладные были немецкие, с печатями. Но Ирина обратила внимание на номера партий и даты. В нескольких накладных были одинаковые номера партий металла, но разные даты поставки. Одна и та же партия была продана дважды — один раз «по-настоящему», второй — на бумаге. Настоящий металл лежал на складе с маркировкой греческого завода «Хеленик стил». Разница в цене между немецким и греческим прокатом — около тридцати процентов. И эта разница, умноженная на десятки тонн, составляла серьёзную сумму.

Дни простоя крана и простоя бригады оформлялись как «подготовительные работы» и «технологические перерывы». По контракту за простой не платили, но за «подготовительные работы» — платили. Формально законно, по сути — приписка.

Ирина подвела итог: за полгода с момента подписания контракта перерасход составил примерно сорок семь тысяч драхм. Значительная часть этого перерасхода была не ошибкой, не небрежностью, а целенаправленным выписыванием денег за несделанную работу.

Утром следующего дня Николай и Павел снова сидели в конторе верфи. Капетанакис был один. Британский консультант не пришёл, сославшись на дела. Алексей Петрович сидел в углу, бледный и тихий.

Николай разложил на столе перед Капетанакисом четыре листа, написанные Ириной, и рядом положил копии накладных, которые она пометила красным.

— Господин Капетанакис, вчера мы говорили о качестве работ и о графике. Теперь поговорим о другом. О деньгах.

Капетанакис посмотрел на бумаги. Лицо его не изменилось, но пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули.

— Вот, — Николай ткнул пальцем в первую страницу. — Шестнадцать флоров. На стапеле — одиннадцать. Где ещё пять?

Тишина.

— Вот. Двадцать четыре стрингера. По факту — девятнадцать. Где ещё пять?

Капетанакис молчал.

— Вот сварка швов — дважды. Монтаж и герметизация. Одна операция — две оплаты. Вы не знали?

— Это... стандартная практика, — наконец сказал Капетанакис. Голос был ровным, но чуть более приглушенным, чем обычно. — В греческой сметной номенклатуре эти операции различаются.

— Не различаются, — сказал Павел. — Я инженер. Монтажный стык секции — это сварной шов. Герметизация того же стыка — это та же операция. Нельзя заварить шов дважды. Его либо заваривают, либо нет.

Капетанакис не ответил.

— А вот это, — Николай указал на накладные. — Металл из ФРГ, фирма «Тиссен». Накладные — немецкие, печати — немецкие. Но номера партий дублируются. Партия № 741 — от 15.03 и от 02.04. Одна и та же партия, две даты. И на складе лежит металл с маркировкой «Хеленик стил». Вы хотите объяснить, как немецкий металл на полпути превращается в греческий?

Капетанакис облизнул губы. Молчание длилось долго — может быть, полминуты, но в этой комнате оно казалось вечностью.

— Господин Капетанакис, — сказал Николай, и голос его стал другим — не жёстким, но тяжёлым. — Я не прокурор и не судья. Я советский офицер, который приехал проверить, за что его страна платит деньги. Я вижу приписки, вижу завышение объёмов, вижу фиктивные накладные. В советской юридической практике это называется хищением. В греческой, я думаю, называется примерно так же.

Капетанакис поднял глаза.

— Я не буду делать вид, что ничего не вижу. И не буду делать вид, что мы можем это просто «обсудить». У меня есть документы. У меня есть фактические замеры, которые сделал мой коллега — инженер. У меня есть финансовый анализ, который сделала моя коллега. Всё это пойдёт в отчёт. Вопрос — какой.

— Какой? — переспросил Капетанакис. Голос был уже не ровный.

— Это зависит от вас.

В комнате повисла долгая пауза.

— Если мы зафиксируем перерасход как хищение и направим материалы в официальную инстанцию через торгпредство, через греческое министерство, через прокуратуру, вам придется отвечать. Сроки вы знаете лучше меня. В Греции за финансовые махинации с государственными контрактами наказание — от пяти до двадцати лет. Вы это тоже знаете.

Капетанакис побледнел. Руки на столе застыли.