Я только успел спросить: «Как встретимся?» Но он уже отключился.
В окно глянул, внизу как раз фургон возле подъезда остановился. Вылезли трое в комбинезонах. Вроде ремонтники. Шофёр в кабине остался. Стоят, озираются. Тут к ним мужичок невзрачный подошел. Откуда он нарисовался, я и не заметил. А комбезы-то на них чистые! Только что не отутюженные.
А вот и мент в форме, и тоже к ним. Разговаривают. Один из машины «болгарку» здоровую достаёт.
«Ага, – думаю, – это они меня из квартиры выковыривать собрались. Дверь-то железная. Мент – чтобы соседей успокоить».
Пока они внизу возятся, из квартиры я выскочить успею. А дальше? Дверь на чердак заперта. В подъезде не отсидишься – либо эти найдут, либо соседи с перепугу крик поднимут. Аааа! Была не была!
Я – на лоджию. Она на другую сторону дома выходит. Стёкла на солнце блестят. Распахнул створку – вот оно, небо! Голубое, весеннее, радостное, белыми облаками разукрашенное. И мне почему-то весело стало, словно в детскую игру играю – не поймаешь! Ногой табуретку придвинул. Взгромоздился на подоконник, ноги вниз свесил, крылья наружу – готов!
Ну?!
Оттолкнулся, повалился вниз, задел больно пяткой какой-то выступ, выправился, почувствовал воздух под крылом – держит! Хлестнули ветки по лицу. Лечу!
Внизу закричали.
Низко, через двор – детская площадка – промельком – между домами, вывернул и пошел набирать высоту.
Кричат внизу, кричат!
Вот уже Лосинка – зелёной стеной; железка – электричка шпарит. Перемахнул поляну и пошёл низко над деревьями в сторону болота.
Ушёл! Хрен они меня здесь найдут!
Глава четвертая
– Мария Николаевна, что вы так нервничаете? Успокойтесь. Нам надо с вами просто поговорить, заручиться, так сказать, поддержкой.
Следователь (или кто он там) – Леонидом Сергеевичем назвался – был красивый. Жалела, что не попросила показать документы. Спрашивать сейчас было как-то неудобно.
Молодой, лет тридцати. Куртка летняя, бежевая, лёгкая, рубашка светлая. Фигура спортивная, стрижка короткая. Про таких говорят: приличный молодой человек. Взглядом встретится – не заметишь, как улыбнёшься в ответ.
Напротив за столом сидит, карандаш в руках вертит. Тонкая стопка чистых листов – сбоку, на краю стола, но пока не взял. Смотрит, улыбается.
Другой у окна стоит, о подоконник опёрся – этот дворняжка, сразу видно. Постарше будет, под сорок. Невысокий, но крепкий. Лицо плоское, круглое, глазки сонные, маленькие. Брюки мятые, джинсовая куртка потёртая. Невзрачный какой-то… Мимо пройдёшь – не заметишь.
– Мы ведь и вам, и Валентину Борисовичу добра желаем! Вы нервничаете, молчите, а нам ваша помощь нужна, – говорит и говорит, не переставая, словно убаюкивает.
– Как же не нервничать? – Стряхнула оцепенение. – На работу приехали, в машину посадили, сюда привезли. Ничего толком не объясняете. Что случилось?
Валю забрали – это ясно. Я-то им зачем нужна? Про кого-то ещё узнать хотят? Или будут шить укрывательство? Так вроде официально крылатые не под запретом…
– Мария Николаевна, а когда с Валентином Борисовичем этот казус случился?
– Так вы у него и спросите.
– Ох, Мария Николаевна, Мария Николаевна! Не хотите вы нам помочь! – И улыбается так, словно друзья мы лучшие, ещё немного, и кинемся друг другу в объятия.
– Так вы скажите толком, в чем проблема? Я и помогу. А то вы ходите вокруг да около.
Вот сволочи! На работу приехали, через директора вызвали, всех переполошили. Добра хотят. Как же! А мне теперь на работе объясняйся…
Всегда ментов боялась. Не доверяла этой вороватой стае. Помнила: когда в конце девяностых бандюков прижали, те в милицию подались. А куда им ещё? Думала, в центр повезут, оказалось, нет. По Ярославке, почти до МКАДа. Мимо дома. Потом куда-то свернули и в Лосиный остров упёрлись, в шлагбаум. По аллее – и к одноэтажному зданию через железные ворота. А во дворе фургоны стоят, рекламой обляпанные: «Иваныч везёт!»
Тут она в ступор и впала: так страшно стало. Ловцы это! Понятно, для чего фургоны эти строительные.
– Да не смогли мы с Валентином Борисовичем поговорить. Пришли в гости, а его дома нет.
Ушёл Валька. Молодец! Как же ему удалось?
– Поэтому мы вас и потревожили. Очень хочется с ним пообщаться.
А ведь не улыбается уже, глаза прищурил, смотрит пристально.
Плевать! Валька сбежал, а мне бояться нечего. Ну, держись, улыбчивый. Сейчас я тебе такую дурку включу!..
– Что вы ко мне прицепились? – начала на визгливой ноте. – Откуда я знаю, где он? Бывает, месяцами дома не появляется. Хоть бы сгинул совсем! Сил уже нет терпеть. Его ведь кормить надо. А где деньги взять? Ломаешься целыми днями, а он появится – и холодильник пустой. А тут ещё вы приперлись, забрали! По какому праву? Если с работы теперь попрут, что я буду делать?!
– Тише, тише, Мария Николаевна! Ну зачем вы так… Мы как раз об этом и говорим – вам тяжело, Валентину Борисовичу тяжело с его недугом. Это ведь как болезнь. И он не один такой… Им всем помощь нужна. Кстати, он не рассказывал о своих друзьях?
Ага! Так вот тебе что надо!
– Мне только его дружков не хватает! Раньше шлялся, пил с ними! А теперь в дом приводить? Так, по-вашему? Пусть только попробует. Одного дармоеда не прокормить, так ещё и дружков?! Черти бы и его, и их забрали!
– Лёня, – подал голос тот, что стоял у окна, – кончай эту тряхомудию. Ничего она не скажет.
Подошёл, навис над ней, что есть мочи хлопнул ладонью по столу:
– Как нам его найти? Говори! Он же весь город на уши поставит – ты это понимаешь? Дети заиками станут, если увидят. Ну! Где он?
Сжалась. Испугал. Не криком испугал, взглядом, в котором ненависть плещется. Чего он их так ненавидит? Они же безобидные. Но и разозлилась – только и могут с бабами да с убогими воевать, силу свою показывать. Да пошёл ты!
Такая обида взяла – на жизнь эту неправильную, на мужа крылатого, на безденежье, на подступающую старость… – а тут ещё эти орут, требуют…
И слёзы в три ручья, и подвывать в голос.
Наплевать, про что они спрашивают, чего добиваются…
Себя жалеть, жизнь свою никчемную оплакивать.
Улыбчивый – запел, заюлил:
– Владимир Иванович, зачем вы так? Вот, расстроили Марию Николаевну… Ну не надо плакать! Сейчас мы вам водички организуем. Владимир Иванович, ты не сходишь? А мы пока с Марией Николаевной побеседуем. Да, Мария Николаевна?
– Господи, боже мой! Да что вы от меня хотите?
Встал из-за стола, заходил по комнате.