Корпорация Охотники II. Тапок
Через лобовой обзор проносились рваные полосы: то чёрное небо, то белая вспышка далёкой звезды, то шар планеты, стремительно наливающийся деталями — серые и жёлтые пустыни, какие-то моря, зелёный экваториальный пояс. Гравитационный колодец жадно затягивал бешено вращающийся корабль, неминуемо грозя ему гибелью в верхних слоях атмосферы — корпус просто не выдержит и рассыплется на части, если Тапку не удастся стабилизировать полёт.
Тапок вцепился в штурвал, пытаясь хоть как-то стабилизировать вращение уцелевшими правыми дюзами, но асимметрия тяги только усиливала кувырок. Корма горела, в разгерметизированных отсеках выл сигнал тревоги, дублируясь прямо в имплантах пронзительным писком. На панели красным вспыхивали один за другим отказавшие контуры: главный реактор в аварийном режиме, композитная броня по левому борту пробита в трёх местах, система жизнеобеспечения кормового блока — молчание. Взрыв тряхнул кабину так, что Тапка вбило в ремни; посыпались искры из панели, взревела сирена аварийной разгерметизации где-то в грузовом отсеке, тут же захлебнувшись — сработали переборки. Экран управления вспыхнул россыпью алых предупреждений: потеря тяги, пробит правый борт, реактор на грани останова.
— Ну уж нет, — прохрипел он, вцепившись в штурвал непослушными от отходняка после применения боевого замедления руками. — Не сегодня.
Планета — тускло-голубой шар с прожилками зелени, известный в его навигационных архивах под скромным индексом Лима-Каприз, — надвигалась быстро, слишком быстро. Корабль, потеряв управляемость, вошёл в атмосферу как раскалённый камень, кувыркаясь, оставляя за собой хвост плазменного огня.
На несколько секунд — драгоценных, украденных у катастрофы — системы стабилизировались достаточно, чтобы Тапок сумел выхватить контроль обратно. Он вывел «Клин» из смертельного кувырка в относительно ровное, пологое пике, прожигая небо длинным огненным следом, гася скорость всем, что ещё работало на борту.
И вот тут его царапнуло странное, ледяное чувство.
Внизу должны были быть огни. Поселения, обозначенные на устаревшей, но всё же карте — редкие, но живые точки цивилизации. А была только тьма. Сплошная, ровная, будто планета выключила сама себя. Ни единого светящегося пятна там, где по всем данным должны были стоять посадочные комплексы. И, что хуже, молчал приводной маяк, который обязан был реагировать на запрос любого корабля с исправным транспондером.
Тишина в динамиках была абсолютной. Слишком абсолютной. Даже фоновый шум эфира — обычный белый шелест атмосферных разрядов, который сопровождает любую живую планету, — пропал без следа, будто кто-то одним движением обрезал невидимый провод. За долгие годы службы Тапок привык, что мёртвая тишина в космосе означает одно из двух: либо приёмник сломан, либо внизу и правда нет ничего живого. Проверка систем связи не выявила ни одной неполадки.
— Не нравится мне это, — пробормотал Тапок, но времени думать не осталось: корабль вновь дёрнулся, теряя управление — двигатель окончательно поплыл, реактор захлебнулся, и «Клин», вновь закрученный по оси, понёсся дальше, унося его всё южнее, всё глубже, туда, где приборы начинали сходить с ума, а магнитный компас закрутился бешеным веретеном.
Экваториальная зона южного полушария. Неисследованный район, помеченный на всех картах одним словом — «аномалии». Гравимагнитные завихрения, о которых никто толком ничего не знал, кроме того, что оттуда никто не возвращался.
Внизу проступила плотная зелёная чаща, тянущаяся до горизонта — джунгли, дышащие туманом в свете чужой зари. В этой чаще возникли и промелькнули какие-то заросшие циклопические здания. Тапок успел различить лишь обрывки: могучие колонны, оплетённые лианами толщиной в человеческую руку, покосившиеся арки, поросшие мхом настолько, что камень под ним казался живым, и что-то похожее на исполинскую чашу, вросшую в землю по самый край, — а затем джунгли снова смыкались сплошной зелёной стеной, пряча находку так же быстро, как она появилась.
Тапок в последний момент рванул на себя аварийный клапан носовых компенсаторов — весь запас реактивной массы, что оставался в баках, ударил разом в одном направлении, чтобы хоть немного погасить скорость вращения и подвернуть нос корабля так, чтобы принять удар не бортом, а массивными посадочными опорами, единственной по-настоящему прочной частью «Виндскипа».
Опоры коснулись крон деревьев первыми — и в ту же секунду мир для Тапка превратился в сплошной грохот. Сталь опор гнулась, скручивалась, гася часть удара, но инерция вращения довершила остальное: «Виндскип» врезался в верхний ярус леса на скорости, недостаточной для мгновенной смерти, но вполне достаточной для того, чтобы его падение превратилось в настоящий апокалипсис для этого конкретного клочка джунглей.
Вращающаяся яхта проламывала кроны исполинских деревьев, срывая с них листву и ветви фонтанами зелёных обломков; корпус скрежетал, сминаясь, ломая хребты стволов. Через пару километров яхта ударилась о землю, пропахивая в джунглях дымящуюся борозду в сотни метров. Правый атмосферный стабилизатор оторвался и кувыркнулся куда-то в сторону, увязая в молодой поросли деревьев. Хвостовая секция чиркнула по земле, и левая дюза, и так уже полуоторванная, слетела с креплений, бешеной битой для лапты улетая в чащу.
Подпрыгивая, как камешек по поверхности пруда, гася скорость о деревья и мелкие скалы, «Виндскип» пропахал ещё метров триста земли и наконец замер, зарывшись носом в неглубокий кратер, окружённый облаками пара, с погасшими бортовыми огнями и изуродованной кормой, внутри которой вспыхивали язычки пламени.
Джунгли вокруг просевшего в землю корабля будто вымерли: сотни невидимых существ, что ещё секунду назад перекликались в кронах на разные голоса, разом смолкли, спугнутые грохотом падения. Лишь потревоженная пыль и мелкие ошпаренные листья медленно оседали в воздухе, кружась в свете пробивающегося сквозь дым утреннего солнца.
Внутри рубки царила тишина, нарушаемая только треском остывающего металла и одиночным, упрямым гудением какого-то блока, упорно сигнализирующего о неисправности.
Тапок обвис в кресле, сжимая закостеневшими руками искорёженный штурвал. Его лёгкие судорожно вдохнули пахнущий горелыми водорослями воздух Лимы-Каприз, сжались в приступе страшного кашля, и это стало последней каплей даже для его крепкого организма. Тапок отключился.
Он пришёл в себя через пару секунд от боли в ребрах и запаха гари. Кабина перекосилась, часть панелей полыхала короткими замыканиями. Тапок отстегнул ремни, кашляя от дыма, ощупал себя — сломанных костей не было, только сплошные ушибы да пара порезов от разлетевшегося стекла.
Раздумывать было некогда. Тапок выдернул из тайника под сиденьем оба своих пистолета, привычным движением вогнал их в кобуры. Потом на бегу зацепил со стены рюкзак с аварийным набором и, кряхтя от напряжения, выдернул из грузового отсека тяжёлый бронированный ящик с боевым костюмом. Хромая, вывалился через перекошенный люк наружу, в душную, влажную темноту чужих джунглей.
Он успел отойти от корабля едва на полторы сотни метров, когда небо над ним прочертила яркая нисходящая полоса.
Ракета ударила точно в то, что осталось от «Виндскипа» — вспышка на секунду выбелила весь лес до горизонта, а следом пришла волна жара и грохота, разбросавшая горящие обломки корабля по кронам деревьев широким веером. Тапок упал ничком, закрыв голову руками, слушая, как трещат падающие ветки и шипит выжженная земля.
Когда он поднял голову, от корабля не осталось ничего, что годилось бы даже на металлолом — не то что на ремонт передатчика. Лишь выжженная воронка в пять метров глубиной и кучка перекрученного раскалённого металла.
Связаться с кем бы то ни было теперь было невозможно. Он был один, на малоизученной планете, в незнакомых джунглях, в которых не ступала нога человека. Где-то в кронах над головой, будто очнувшись от сна, заворочалась и заворчала невидимая тварь, напоминая, что тишина здесь — вещь временная и обманчивая.
Глава 3. Первые впечатления
Тапок, где в экваториальной зоне Лимы–Каприз.
Тапок сидел на обломке фюзеляжа, раскладывая содержимое разгрузочного пояса по закопчённой броневой плите. В этом ритуале была не столько практическая необходимость, сколько некая форма медитации, позволявшая ему привести мысли в порядок и подготовиться к тому, что ждало его дальше. Патроны, гранаты, кибердок, набор для полевого ремонта и модификации оружия, несколько крошечных энергоблоков для смены типа боеприпасов в пистолетах — он выкладывал каждый предмет по отдельности, будто раскладывал карты в неведомом пасьянсе, и от этого нехитрого действия становилось чуть спокойнее. Три обычных магазина, один зажигательный, горсть светошумовых гранат и ровно одна осколочная — вот и весь арсенал, который у него остался после жёсткой посадки. Всё было на месте, но всего этого было чертовски мало, особенно учитывая ситуацию, в которую он вляпался.
Биокомпьютер, вживлённый в основание черепа много лет назад, сейчас в бешеном темпе анализировал всё вокруг: параметры атмосферы, уровень токсичности местной флоры, влажность, давление, фоновую радиацию и ещё пару десятков всевозможных факторов окружающей среды. Кислорода было чуть больше нормы — на процент, не смертельно, но достаточно, чтобы голова слегка кружилась с непривычки. Уровень углекислого газа держался в пределах допустимого, а вот концентрация неизвестных спорообразных частиц в воздухе заставляла биокомп через каждые несколько минут выдавать тревожный, хоть и не критический, сигнал. Правда, кучу параметров он не мог распознать — базы данных были заточены под десятки уже изученных миров, а не под безымянную дичь, куда Тапка занесло на этот раз. Тут уже ничего поделать было нельзя: компьютерный ассистент — это в принципе не «пилюля» от всего.
После того как Тапка практически смертельно ранили на Нассаре, Павлов основательно доработал систему его процессора и имплантов, приблизив её к современному уровню развития технологий. К сожалению — не для Тапка, который в принципе ощущал себя подопытной крысой, пока Павлов ставил свои... эксперименты, — профессор вынужден был признать, что изъять каким-либо образом чип Тапка или даже просто понять, почему он работает так, а не иначе, он не смог. Не смог он и полностью заменить импланты: организм киборга, которым Тапка сделали почти сотню лет назад, просто отторгал незнакомые детали. Так что пришлось просто максимально усовершенствовать уже имеющиеся системы тела — выжать из старого железа всё, что оно способно было дать.
— Вы, голубчик, в принципе феномен, — сказал тогда Павлов, разглядывая голографическую проекцию Тапкова мозга так, будто перед ним лежал редчайший артефакт. — Ваша регенерация... она ведь не на импланте завязана, он тут вспомогательную функцию выполняет. Это ваше, природное. И она настолько плотно срослась с биокомпом в вашем мозгу, что теперь это скорее единое целое. По сути, я не в состоянии сделать с ним больше того, что уже проделал на Нассаре. Откалибровать, поднастроить, увеличить объём памяти и функционал в пределах доступного — да. Но новые возможности вам, увы, недоступны.
— Проф, вот честно! Ты меня задолбал уже этими экспериментами до чёртиков. Ну нельзя и нельзя. Мне и без этого неплохо живётся.
— А как же постоянная тяга вашего типа людей к улучшению имеющегося? Все фиттеры хотят улучшить свой хром, это аксиома.
— Ну значит, я и тут выделяюсь. Не хочу — не надо. Оставьте уже меня в покое. Идите вон, ставьте эксперименты на кошках.
— На кошках я уже давно натренировался. А вы — уникальный случай!
— Вот именно поэтому мне становится страшно каждый раз, когда ты произносишь это слово, — буркнул тогда Тапок, отпихивая от себя очередной сканирующий манипулятор, тянувшийся к его затылку.
Такой диалог произошёл у Тапка с Павловым с месяц назад. Но надо сказать, что после него профессор поумерил свои аппетиты и стал куда более бережно относиться к мнению Тапка. А теперь и профессор далеко, за десятки прыжков отсюда, в своей лаборатории, среди пробирок и голограмм. И улучшения не помешали бы. Но имеем что имеем...
— Что ж, — пробормотал Тапок вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, разве что к своему альтер эго внутри головы, — давно я не оказывался в ситуации, когда приходится начинать буквально с нуля.
Он не лукавил. За годы, прожитые только и исключительно ради мести Чистильщикам, Тапок успел повидать многое: враждебные станции, кишащие мутировавшими тварями, ледяные пустоши, где температура опускалась ниже той, что была предусмотрена конструкцией человеческого тела, подземные лабиринты, где темнота казалась почти живой субстанцией, готовой в любой момент сомкнуться и проглотить неосторожного гостя. Но всякий раз у него была хотя бы связь с внешним миром — Сеть, координаты, да хоть какая-нибудь карта, пусть даже неполная и устаревшая. Везде, кроме Пекла. Здесь не было ничего из этого, и это отсутствие ощущалось почти физически, как ватная тишина после взрыва.
Передатчик, встроенный в скафандр, монотонно шипел белым шумом, будто издевался над попытками поймать хоть один осмысленный сигнал. Тапок гонял частоты вверх и вниз по диапазону снова и снова, перебирая канал за каналом, но эфир оставался таким же безучастным, как и джунгли, окружавшие место крушения. Компас сходил с ума: магнитное поле планеты, судя по всему, обладало настолько причудливой структурой, что стрелка просто крутилась по кругу, словно пытаясь найти хоть какую-то логику в этом хаосе — и не находя её. А карты той территории, куда Тапок умудрился рухнуть, не существовало в принципе. Ни в базах биокомпьютера, ни в архивах корабля, разбросанных теперь по обломкам вперемешку с обгоревшим металлом, не нашлось ни единого упоминания об этой части планеты. Тут пропало пару десятков исследовательских ботов и три группы учёных. После этого правительство Лимы-Каприз просто запретило любые попытки исследования «Экваториальной Аномалии», как это было названо в официальных сводках, — и с тех пор район старательно обходили стороной все, у кого хватало мозгов слушать предупреждения.
— Замечательно просто, — процедил Тапок, защёлкивая последний магазин в креплении на бедре. — Связи нет. Похоже, придётся мне тут робинзонить до тех пор, пока Юся не хватится, что муж пропал со связи. Осталось только «Пятницу» найти, а то будет скучно самому с собой беседовать.
Вместо «Пятницы» у Тапка было нечто куда более полезное. Костюм «Тор II C» покоился в специальном контейнере неподалёку, слегка помятом после удара, но, к счастью, оставшемся неповреждённым. Тапок откинул крышку и залюбовался, хоть и ненадолго, массивным силуэтом брони, отливающей тёмно-серым, местами почти чёрным металлом с вкраплениями бронзовых элементов сервоприводов.
Это была не просто защита, а целый автономный комплекс жизнеобеспечения и боевой поддержки, созданный для того, чтобы человек мог выжить там, где обычная плоть превращалась в кашу за считанные секунды. Массивные плечевые сегменты нависали над горжетом, будто крылья хищной птицы, готовой сложиться и защитить голову владельца в любой момент. Нагрудная пластина была утолщена настолько, что могла выдержать прямое попадание из стрелкового оружия крупного калибра, а её внутренняя поверхность была выстлана слоем адаптивного гелевого амортизатора, распределяющего кинетическую нагрузку по всей поверхности торса и играющего роль теплозащиты при попадании из лучевика. Встроенная система охлаждения тянулась вдоль позвоночника узкими трубками, а на предплечьях крепились короткие рельсовые направляющие для сменного оружия — сейчас, увы, совершенно пустые.
Тапок начал облачение с ног, как учили его давным-давно, ещё в те времена, когда он проходил базовую подготовку в подразделении, о котором сейчас предпочитал не вспоминать лишний раз. Массивные поножи защёлкнулись на кибернетизированных конечностях с глухим механическим стуком, а встроенные мускульные усилители тут же начали синхронизацию с его собственными имплантами, обмениваясь потоками телеметрии, выверяя углы сгибания суставов, компенсируя малейшие расхождения в биомеханике.
Набедренные щитки и наручи надевать было удобно, а вот с нагрудником ему пришлось попотеть. Подразумевалось, что доспех Тапку поможет надеть серворобот, но его останки сейчас дотлевали где-то на дне воронки вместе с кучей других облегчающих жизнь вещей. Пришлось изворачиваться самому — выгибать спину, задерживать дыхание, ловить нужный угол застёжки почти на ощупь, ругаясь сквозь зубы на инженеров, которым явно в голову не приходило, что кто-то будет надевать эту броню в одиночку, без посторонней помощи, да ещё и по колено в грязи. Последним Тапок надевал спинной блок, «горб», в котором прятался основной энергетический накопитель костюма и компактный, но вместительный контейнер для дополнительного снаряжения.
Горб примостился на его спине с тихим шипением пневматических фиксаторов, и Тапок почувствовал, как по броне пробежала лёгкая дрожь, свидетельствующая о том, что система энергоснабжения приняла новую нагрузку и начала распределять питание между сервоприводами конечностей, охлаждающим контуром и системой распределения массы. Последним щелчком встал на место шлем, и внутренний визор тут же ожил, выводя на сетчатку привычную сетку показателей: заряд накопителя, целостность броневых секций, состояние жизненных функций владельца.
Нормальный человек с трудом смог бы носить эту гору титана, армопласта и электроники на себе. Но она и проектировалась специально под возможности Тапка, так что это неудивительно. Сам же он мог легко танцевать в подобных латах, исполнять сложные акробатические трюки или сражаться врукопашную так же легко, как будто брони на нём и вовсе не было.
— Ну вот, теперь я хотя бы похож на того, кто может пережить эту прогулку, — сказал он, тестируя пальцами чувствительность и отклик перчаток брони. Усилители мягко подхватывали каждое движение Тапка, придавая ему дополнительную силу и плавность.
Он бросил последний взгляд на дымящиеся останки корабля, разбросанные по прогалине, которую сам же выжег при аварийной посадке, а затем повернулся туда, где за плотной стеной зелени, среди клубов испарений, поднимающихся от влажной почвы после недавнего падения корабля, виднелась просека в джунглях. Именно там Тапок успел заметить во время неконтролируемого падения что-то антропогенное — какие-то геометрически правильные очертания, слишком чёткие для случайного нагромождения камней. Правда, даже примерно понять, где находится искомый им объект, пока было невозможно: уж очень мало было у Тапка времени на разглядывание во время неуправляемого падения на поверхность.
Руины манили его не из праздного любопытства, хотя оно, безусловно, присутствовало, а вполне прагматичным расчётом: любое рукотворное сооружение, даже разрушенное временем, — это куда лучше, чем просто лес. Там могли сохраниться хоть какие-то данные о том, где он сейчас находится. На крайний случай — это было готовое укрытие от непогоды или хищников. Учитывая, что ни карты, ни связи у него не было, руины представлялись наиболее логичной точкой для начала исследования этой негостеприимной территории: если его будут искать с воздуха, то туда точно заскочат, хотя бы посмотреть.
Джунгли обступили Тапка сразу же, стоило сделать несколько шагов от места крушения. Влажный, густой воздух казался почти материальным, насыщенным ароматами гниющей органики, цветочной пыльцы и чего-то едко-химического, свойственного, по всей видимости, местным растениям с непривычным метаболизмом. Деревья здесь вырастали настолько высокими и плотно стоящими друг к другу, что верхний полог почти полностью перекрывал небо, и лишь местами через прорехи в листве пробивались тонкие лучи света, придававшие всему пейзажу оттенок какой-то нереальной, почти сказочной подсветки. Кое-где стволы были обвиты толстыми лианами, усыпанными крупными, будто вырезанными из цветного стекла, цветами, источавшими густой, приторный аромат — красивыми ровно настолько, чтобы вызывать инстинктивное подозрение бывалого путешественника.
Тапок двигался осторожно, используя все преимущества, которые давала ему усиленная броня: длинные скользящие шаги, минимум шума, максимум контроля над каждым перемещением веса. Сенсоры скафандра непрерывно сканировали окружающее пространство, выстраивая тепловую карту местности, помечая любые аномалии движения, любые признаки жизни. И вот что странно: признаков жизни оказалось на удивление мало.
— Странно, — произнёс он вполголоса, замедляя шаг у поваленного ствола дерева, покрытого странным пульсирующим мхом. — Для такой густой растительности здесь должно быть в разы больше активности. Птицы, насекомые, крупная фауна. А тут будто вымерло всё.
Биокомпьютер отозвался серией тихих щелчков внутри черепа, что означало обработку данных, а затем выдал предположение, сформулированное скорее интуитивно, чем на основе точных расчётов: падение корабля, сопровождавшееся оглушительным грохотом, вспышкой света от аварийных двигателей и мощной ударной волной при столкновении с поверхностью, вероятнее всего, распугало всё живое в радиусе нескольких километров. Логика была вполне разумной: любое разумное существо, будь оно хищником или травоядным, предпочло бы сбежать как можно дальше от источника подобного катаклизма, нежели остаться и рисковать быть раздавленным или сожранным ударной волной. И всё же где-то на границе восприятия, там, куда не добирались ни сенсоры, ни логика, шевелилось смутное ощущение, что дело не только в этом.
— Ну хоть какое-то временное преимущество, — хмыкнул Тапок, продолжая путь через плотные заросли, раздвигая широкие листья бронированными предплечьями с такой лёгкостью, будто это были не толстые стебли неизвестных растений, а обычная бумага.
Первые признаки того, что здесь была цивилизация, он нашёл, не пройдя и пары километров. Когда-то на том месте, где сейчас стоял Тапок, кто-то тщательно и аккуратно возвёл непонятное шестиугольное строение. Материал, из которого оно состояло, был гладким на ощупь и крошился под пальцами, стоило чуть сильнее надавить, — но это точно не было чем-то природным: на истлевших от времени пластинах был явственно виден отпечаток промышленной цивилизации, ровные грани, следы литья, едва заметные пазы для стыковки соседних панелей.
К сожалению, это здание оказалось на пути аварийной посадки Тапковой яхты, и сейчас от него осталось немного: края двух стен и небольшое количество разбросанного повсюду материала, из которого раньше состояли остальные стены. Так что определить, кто же построил эту штуку, Тапок так и не смог, как ни старался.
Чем дальше он продвигался, тем отчётливее проступали среди зелени очертания разрушенных построек. Промышленные блоки, покрытые многовековым слоем мха и лишайника, тянулись вдоль того, что когда-то, судя по всему, было улицей; обрушенные металлические фермы, изрядно похожие на портовые краны из седой древности, торчали из подлеска ржавыми скелетами. Кое-где среди обломков виднелись остовы каких-то механизмов — то ли транспортных, то ли производственных, теперь уже не разобрать, — до того их изъели время и местная флора.
Ясное дело, что сейчас всё это превратилось в бесформенные глыбы, оплетённые корнями деревьев-паразитов. Кто бы ни возвёл эти сооружения, они явно принадлежали к цивилизации, обладавшей развитой инженерной традицией, вот только брошены эти здания были очень, очень давно.
— Кто бы вы ни были, ребята, — пробормотал Тапок, — надеюсь, вы оставили здесь что-нибудь полезное для меня. Карту, например. Или хотя бы указатель «выход».
Он продолжил осмотр, обходя завалы, стараясь держаться подальше от участков, где почва казалась подозрительно рыхлой, а под ногами хлюпала стоячая вода, скрывавшая, возможно, не самые приятные сюрпризы. Именно во время такого обхода, огибая массивную полуразрушенную стену, он заметил нечто, резко выделявшееся на фоне древних развалин своим явно инородным, технологичным происхождением.
Среди поваленных стволов, примяв целую поляну молодых побегов, лежал двигатель, оторвавшийся от корабля во время скольжения по грунту. Массивный цилиндрический корпус, изрешечённый пробоинами, с обгоревшими лопастями турбины, торчащими из развороченного кожуха, всё же сохранял общую целостность конструкции, и это обстоятельство сразу же заинтересовало Тапка гораздо больше, чем древние конструкции вокруг.
Такой движок, при должном навыке и наличии соответствующих инструментов, мог оказаться бесценным ресурсом. Там внутри были и резервные модули питания, и куча всего другого — провода, контроллеры, обшивка, которую при желании можно было пустить на что угодно, от заплаток для брони до временного укрытия.