Симулякр

Глава3. Хаммурапи.

Горе тем, которые постановляют несправедливые законы и пишут жестокие решения, что бы устранить бедных от правосудия и похитить права у малосильных из народа Моего.

— Ты опоздал.

Голос раздался откуда-то слева, из густой тени между двумя колоннами, и я вздрогнул. Бар «Последнее пристанище» остался позади, его неоновая вывеска ещё мерцала в зеркале заднего вида моего сознания, а тело уже перемещалось по мокрому от дождя тротуару прочь, в лабиринт переулков Московского Сити. Глупо было думать, что в ночь Запуска я останусь один.

— Я не опоздал, — ответил я, не оборачиваясь. — Я пришёл ровно тогда, когда должен был прийти. Просто твой хронометр спешит. Как всегда.

Из тени выступила фигура. Высокий, сутулый, в длинном плаще из материала, который не отражал свет, а поглощал его — такие ткани носили только Архитекторы старой школы, те, кто ещё помнил первую инкарнацию. Лицо его было скрыто капюшоном, но я знал, что под капюшоном — глаза разного цвета. Один серый, как воды Евфрата в сезон разлива. Другой золотистый, как песок пустыни, в которой он когда-то умер.

— Дебаггер, — произнёс я, и это имя прозвучало как пароль.

— Никодим-17, — ответил он с лёгким поклоном. — Ты читал мои таблички. Это приятно. Обычно вы, молодые, дальше Вия и Шиммера не заглядываете.

Мы пошли рядом. Его шаги по асфальту не издавали звука. Мои — издавали. Я чувствовал себя неуклюжим школьником, которого ведёт на экзамен древний профессор, вышедший из склепа специально ради этого случая.

— Ты хочешь поговорить о Хаммурапи, — сказал Дебаггер. Это был не вопрос.

— Хочу. Ты же знаешь, я сейчас прохожу всю Прошивку. Перед Запуском полагается пересмотреть исходный код.

— И ты решил, что Вавилон — это исходный код? — он усмехнулся. Усмешка была сухой, как треск ломающейся глиняной таблички. — Лестно. Я всегда считал, что мой шумерский эксперимент был лишь прелюдией. Но ты прав. То, что случилось в Вавилоне, было первым настоящим юзер-агриментом.

— Именно об этом я и хочу поговорить.

Мы вышли на набережную. Канал имени Москвы, теперь заключённый в гранит и подсвеченный холодным голубым светом, напоминал о других каналах — тех, что прорезали Месопотамскую низменность три тысячи лет назад. В воздухе пахло озоном и рыбой.

— Тогда слушай, — сказал Дебаггер. — И не перебивай. У нас мало времени. Твой Запуск уже начался, и скоро ты перестанешь различать, где история, а где — настоящий момент.

Он остановился, опершись на парапет набережной.

— Вавилон, 1750-й год до вашей так называемой новой эры. Хотя какая разница, какую эру считать новой? Все эры придуманы нами. Так вот, Вавилон. Город, который мы, Архитекторы, называли Бета-столицей. После того как египетский проект показал свою ограниченность, мы поняли: нужна другая модель. Пирамиды слишком неповоротливы. Нужно что-то гибкое. Что-то, что можно вшить не в камень, а в мозг. И мы придумали Закон.

— Но законы существовали и раньше, — возразил я. — В Шумере были таблички с правилами. В Египте была Маат — богиня истины и порядка.

— Правила, — он выплюнул это слово, как косточку от маслины. — Правила — это не Закон. Правила говорят: «Не убий, потому что так велели боги». Закон говорит: «Если ты убьёшь, тебе выколют глаз». Понимаешь разницу? Правила апеллируют к совести. Закон — к страху. Правила — это просьба. Закон — это алгоритм.

Он достал из складок плаща небольшой предмет. Я пригляделся. Это была табличка. Самая обычная глиняная табличка, обожжённая до кирпичного цвета, испещрённая клинописью. Но я знал, что это не реплика. От неё веяло временем, как от открытой могилы.

— Вот она. Одна из копий Кодекса Хаммурапи. Не та, что стоит в Лувре — та, разумеется, фальшивка, подсунутая археологам. А эта — настоящая. Написанная рукой самого Энметены.

— Энметены? — переспросил я. — Разве Хаммурапи не...

— Хаммурапи! — Дебаггер расхохотался, и его смех эхом прокатился над каналом, вспугнув стаю кибер-голубей, ночевавших под мостом. — Хаммурапи был толстым, ленивым, недалёким царьком, который больше всего на свете любил жареную баранину и молоденьких наложниц. Он не написал ни строчки из того, что ему приписывают. Всё сделал Энметена. Мой ученик. Мой лучший ученик, пока он не... Впрочем, это другая история.

— Энметена, — повторил я, пробуя имя на вкус. — В семейных хрониках это имя почти не встречается.

— Потому что Совет вычеркнул его после того, что случилось в Ассирии. Но в Вавилоне он был звездой. Он пришёл ко мне ещё мальчишкой, в Шумере. Я тогда уже был стар, устал, разочарован. Я научил его всему, что знал сам. И он превзошёл меня. Он понял то, чего не понял я: люди не хотят свободы. Они хотят понятных правил. Им всё равно, кто напишет эти правила — бог, царь или компьютер. Главное, чтобы правила были чёткими, как клинописный знак, и неотвратимыми, как разлив Тигра весной.

Дебаггер протянул мне табличку. Я взял её. Она была тяжёлой — тяжелее, чем должна быть глина такого размера.

— Осторожно, — предостерёг он. — Внутри — свинцовая сердцевина. Энметена любил, чтобы документы имели вес. В прямом и переносном смысле.

Я провёл пальцами по клинописи. Знаки были выдавлены с удивительной чёткостью, с математической точностью. Ни одного лишнего штриха. Ни одной ошибки.

— Что здесь написано?

— Первые пятнадцать параграфов. Хочешь, переведу?

— Ты знаешь аккадский?

— Я знаю все языки, на которых когда-либо писали Архитекторы. А ты разве нет?

Я промолчал. Мой аккадский был на уровне «прочесть со словарём». В конце концов, я специализировался на Новом времени.

— Параграф первый, — начал Дебаггер нараспев, и его голос вдруг приобрёл ту особенную, гортанную ритмику, какой, должно быть, говорили жрецы Вавилона три тысячи лет назад. — «Если человек обвинит другого человека в убийстве, но не докажет этого, обвинитель должен быть казнён».

— Казнён за ложное обвинение? — уточнил я.

— Да. Но смотри глубже. Это не про справедливость. Это про стабильность системы. Ложное обвинение — это фальшивый сигнал. Шум. Помеха. Мы не можем допустить, чтобы шум засорял сеть. Поэтому мы вводим жёсткое правило: каждый, кто генерирует сигнал, отвечает за его истинность. Если ошибся — твой сигнал аннулируется вместе с тобой.

Он перевернул воображаемую страницу.

— Параграф второй. «Если человек обвинит другого человека в колдовстве, но не докажет этого, обвинённый должен пойти к Реке и броситься в неё. Если Река унесёт его, обвинитель получает его дом. Если Река вынесет его на берег, обвинитель должен быть казнён, а обвинённый получает дом обвинителя».

— Ордалия, — сказал я. — Испытание водой. Типичное средневековое суеверие.

— Суеверие? — Дебаггер улыбнулся. — Ты действительно так думаешь? А кто, по-твоему, решал, унесёт Река обвинённого или нет?

Я помолчал.

— Архитекторы?

— Разумеется. Под водой сидел человек из нашей Сети. Он держал обвинённого под водой ровно столько, сколько требовалось. Если входящий сигнал — «жрец недоволен, обвинённого нужно убрать» — он его топил. Если сигнал другой — «обвинитель перешёл границы, убрать его» — он выталкивал обвинённого на берег. Народ видел чудо. Волю богов. На самом деле это была техническая процедура. Ручное управление реальностью.

— Но это же... нечестно, — выдавил я.

— Нечестно? — Дебаггер резко повернулся ко мне, и его разноцветные глаза вспыхнули в темноте. — А что такое честность? Это абстракция. Мы, Архитекторы, не имеем права на абстракции. Мы оперируем только функциональностью. Если для стабильности системы нужно убрать одного человека и наградить другого — мы сделаем это, независимо от того, кто из них прав. Правда — это то, что полезно Системе. Всё остальное — поэзия.

Он снова отвернулся к каналу.

— Но вернёмся к Энметене. Он был гением систематизации. Он взял разрозненные шумерские, аккадские, эламские обычаи и сплавил их в единый кодекс. 282 параграфа. Это была не просто книга законов. Это была первая в истории полноценная операционная система человеческого поведения. Каждый поступок получал свой код. Каждое преступление — свой чётко определённый баг-репорт и свой фикс.

— Око за око, — процитировал я.

— Да, это самый известный параграф. 196-й. «Если человек выколол глаз сыну человека, должны выколоть глаз ему». Но ты понимаешь, что это означает на самом деле?

— Принцип талиона. Равное возмездие.

— Это поверхностное понимание. На самом деле это автоматизация правосудия. Раньше, до Кодекса, если один человек выкалывал глаз другому, пострадавший шёл к старейшине, старейшина думал, советовался с духами, назначал какое-то наказание — штраф, изгнание, иногда казнь. Это был субъективный процесс. Зависящий от личности судьи, от настроения, от взятки. Энметена убрал субъективность. Он создал алгоритм, который работал без участия человека. Выколол глаз — лишишься глаза. Ударил отца — отрубят руку. Украл — возместят в десятикратном размере. Никаких размышлений. Никакой свободы воли для судьи. Только исполнение кода.

Он помолчал.

— Это был колоссальный шаг вперёд. От Шумера к Вавилону мы перешли от ручного управления к автоматическому. Ты, Никодим-17, должен оценить иронию. Вы, современные Архитекторы, гордитесь своей автоматизацией, своими нейросетями, своими алгоритмами, которым не нужен человек. А мы сделали то же самое на три с половиной тысячи лет раньше. Только вместо кремния у нас была глина, а вместо процессоров — жрецы. Но принцип тот же.

Я всё ещё держал табличку в руках. Она стала словно бы ещё тяжелее.

— Ты упомянул жрецов. Как они отреагировали на Кодекс? Ведь он лишал их власти. Раньше они судили по своему усмотрению. Теперь они должны были следовать жёсткому алгоритму.

— Превосходный вопрос, — Дебаггер кивнул. — Ты начинаешь мыслить как Архитектор. Да, жрецы были недовольны. Особенно жрецы бога Шамаша. Шамаш считался богом правосудия, и его храм был верховным судом. До Кодекса жрецы брали взятки, выносили приговоры в пользу богатых и знатных, наживались на тяжбах. Кодекс это прекратил. Но Энметена был хитёр. Он не стал навязывать Кодекс силой. Он сделал умнее.

— Что он сделал?

— Он придумал Стелу. Ты наверняка видел её изображения.

— Стела Хаммурапи. Лувр. Базальтовый столб высотой около двух метров.

— Верно. Наверху — изображение царя Хаммурапи, стоящего перед богом Шамашем, который передаёт ему символы власти. А ниже — 282 параграфа, выбитые клинописью. Красиво, правда? Но задумайся: зачем выбивать законы на каменном столбе и ставить его посреди города?

— Чтобы все могли их видеть.

— Чтобы все могли их видеть, — повторил Дебаггер. — Это был первый в истории публичный EULA. End User License Agreement. Лицензионное соглашение, которое обязан прочитать каждый пользователь. Но в том-то и шутка, что прочитать его мог далеко не каждый. Грамотность в Вавилоне была ещё ниже, чем в Шумере. Из ста человек читать умели двое, от силы трое. Так почему же мы выбили законы на камне?

Я понял.

— Чтобы никто не мог их изменить.

— Именно! — он хлопнул ладонью по парапету. — Глина — перезаписываемый носитель. Мы в Шумере использовали глину, и это позволяло нам корректировать систему на лету. Но Энметена сказал: «Система должна быть неизменной. Если пользователь будет знать, что правила можно переписать, он потеряет страх перед правилами. А страх — это главный двигатель послушания». Поэтому он выбрал базальт. Базальт не сотрёшь. Не перепишешь. Не расколешь. Закон становился вечным.

— Но законы всё равно нарушали.

— Конечно. Люди всегда нарушают законы. В этом их природа. Но суть не в том, чтобы предотвратить нарушения. Суть в том, чтобы создать видимость неотвратимости наказания. Пойми, Ник, — он повернулся ко мне всем корпусом, и его голос стал тихим и напряжённым, — тотальный контроль — это иллюзия. Мы, Архитекторы, никогда не управляли каждой секундой жизни каждого человека. Это невозможно даже с нашими ресурсами. Мы управляем восприятием. Мы создаём интерфейс, через который человек видит мир. И если интерфейс говорит ему: «За преступлением неотвратимо следует кара», он начинает верить в это. Даже если в реальности девяносто процентов преступников уходят от наказания. Главное — чтобы оставшиеся десять процентов были наказаны публично, ярко, так, чтобы все видели.

— Как в Ассирии, — сказал я. — Пирамиды из голов. Сдирание кожи.

— Об этом позже, — поморщился Дебаггер. — Энметена не был садистом. Он не любил жестокость ради жестокости. Он любил эффективность. Его Кодекс был эффективен. Он покрывал практически все аспекты жизни.

Он загибал пальцы:

— Семейное право: брак, развод, наследование, измена. Имущественное право: купля, продажа, аренда, рабы. Уголовное право: убийство, кража, нанесение телесных повреждений. Трудовое право: оплата труда наёмных работников, ответственность строителей, врачей, корабельщиков. Регулирование сельского хозяйства: аренда полей, полив, ущерб от скота. Регулирование торговли: деятельность тамкаров — торговых агентов. Регулирование долгов: проценты, залог, долговая кабала. Всё это было упаковано в 282 параграфа.

— И каждый параграф был алгоритмом, — сказал я.

— Каждый параграф был алгоритмом, — подтвердил он. — Условный оператор: «Если А, то В». Вот тебе пример. Параграф 229: «Если строитель построил дом для человека, но работа его не была хороша, и дом рухнул, и убил владельца, этот строитель должен быть казнён». Просто, понятно, безжалостно.

— А если дом убил не владельца, а его сына?

— Параграф 230: «Если дом убил сына владельца, должны убить сына строителя». Зеркальное отражение наказания. Убили твоего ребёнка — мы убьём ребёнка строителя. Какая разница, виноват ли сын строителя в том, что его отец был плохим инженером? Никакой. Но для системы важно не наказать виновного, а восстановить баланс. Снять напряжение в обществе. Семья погибшего видит, что семья строителя пострадала так же, — и удовлетворяется.

— Это чудовищно, — сказал я.

— Это работает, — ответил он. — Или ты думаешь, что ваша современная юриспруденция лучше? Вы заменили «око за око» на «деньги за око». Вместо того чтобы выкалывать глаз преступнику, вы сажаете его в тюрьму на N лет, где он сидит за счёт налогоплательщиков. И называете это прогрессом. А мы называли эффективностью.

Он отвернулся и пошёл вдоль набережной. Я последовал за ним. Мы миновали зону фонарей и вошли в полосу темноты, где светились только редкие огни ночных дронов, доставляющих кому-то пиццу.

— Хочешь узнать, как Энметена вёл переговоры с Хаммурапи?

— Хочу.

— Это было прекрасно. Хаммурапи был шестым царём Вавилонской династии. Он унаследовал небольшое царство, окружённое врагами. На севере — Ассирия. На востоке — Элам. На юге — Ларса. Вавилон был в кольце. И Хаммурапи был напуган. Он понимал, что со слабой армией и пустой казной долго не протянет.

— И тогда появился Энметена.

— И тогда появился Энметена. Он пришёл к царю не как проситель, а как божественный посланник. Он продемонстрировал несколько «чудес» — предсказал разлив Тигра с точностью до дня, вылечил любимую наложницу царя от лихорадки, показал, как из куска олова и куска меди выплавить бронзу лучшего качества. Хаммурапи был впечатлён. Он спросил: «Кто ты?» Энметена ответил: «Я тот, кто сделает тебя бессмертным. Не в загробной жизни, а в этой. Люди будут помнить твоё имя, пока стоят города».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.