Изгнание Александроса
Александр Мирлюнди
Новый мир после Потопа. Может ли гуманизм и любовь к ближнему заменить Бога? Нужны ли человеку будущего искусства, или они будут лишними? Может ли быть внутренний тоталитаризм при полной либертизации?
Изгнание Александроса
Александр Мирлюнди
© Александр Мирлюнди, 2023
ISBN 978-5-0059-1059-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Александр Мирлюнди
Посвящается Рэю, Станиславу, и Олдосу
ИЗГНАНИЕ АЛЕКСАНДРОСА
Вступление
Ну вот, так расписался за эти сто с лишним лет, что даже не осталось места на внутренней стороне задней обложки. Вместо эпилога приходится писать вступление. Ещё один толстенный блокнот на тончайших вистиназовых листах исписал. Хотя, что ни говори, написано довольно блекло. Читатель не поймет и не почувствует и пятой доли от того, что меня окружало, что я чувствовал, да и вообще, как всё происходило и как всё звучало. Да и стиль не хорош. Да и стиля нет, если честно, а есть стилизация под допотопный роман. И нестыковки есть, да и как им не быть, если между некоторыми частями простои в десятилетия? Переписать бы всё это, но желания уже нет. А главное-времени.
«Зоя» ждет меня неподвижно на ровной глади воды невдалеке от дома.
Желтая утка из пелизины, приплывшая ко мне, стала для меня тем, кем был голубь для Ноя.
Я очень хочу, чтобы чья-то рука открыла эту обложку, и живой человеческий взгляд заскользил по этим строчкам. Если непонятно, то, наверное, вы уже направили на страницу сюэкль, включив функцию упрощения текста и перевод на Общеанглийский.
Я оставляю эту книгу на столе в Гостиной, которая, я надеюсь, наконец-то дождётся своих Гостей. Внизу, в подвале, сухофрукты, опресноки, и другие запасы. Есть даже вино. Разберетесь там, я все подписал. Почти всё время, с небольшими паузами, тут урожаи какого-нибудь фрукта или овоща, поэтому приятного аппетита!
Маленький атомный реактор должен быть в действии. Освещение к вашим услугам. Водопровод работает. Так получилось, что в насосе, качающем воду из Океана, я поломал фильтр. Я не знаю, чтобы было бы, если не поломал, и пользовался бы фильтрованной водой. Может, и не писал бы уже эти строки.
Ну вот и всё. Мне пора. Я благодарен каждому дню из тех 133 лет, которые я здесь пробыл. В горле у меня стоит ком. Я люблю здесь всё. Я плачу. Но я должен плыть. На черной мелигранитной плите сюэкля светится надпись «5 Шанхая 1014 год после Потопа».
Храни нас всех Господь.
Любящий и молящийся за вас Александрос Адамиди.
***
Вот я снова стою на краю узкой части острова, запрокинув голову вверх. Скоро снова настанет ночь на этой планете и, кто знает, может, облака разойдутся, и я снова увижу звезды на небе. И там, среди этой россыпи звезд, возможно, где-то и моя Земля. Хотя вряд ли ее отсюда видно без телескопа. Хотя какая разница. Хочется просто увидеть звездное небо. Очень хочется. За все эти годы, что я тут, я видел его только несколько раз.
Облака здесь, увы, постоянное явление. Так же, как и океан. Темно-серый и тихий. В смысле не как у нас- Тихий, не имя собственное, а тихий, потому что здесь ветра нет. И волн. Спокойная вода до горизонта. От этого спокойствия вначале хотелось сойти с ума.
Несколько лет назад между облаками случилась щель, то звезды отразились в океане. Боже, как это было красиво! Быстро-быстро пролетел звездный кусок со стороны пустоши, задев и меня, когда я, словно ребенок, воздел руки вверх, и на доли секунды посмотрев звездам глаза в глаза. Затем звездное отражение легло на тихую гладь океана, и поплыло большой серебряной рыбой к горизонту. Может, единственной рыбой на этой планете. Самой прекрасной. Я целых секунд десять провожал ее взглядом и даже махал ей рукой. Кто сказал, что свет звезд холоден? Нет, он обжигающий! Такой же обжигающий и горячий, как и взгляд местного солнца.
Я гулял днем возле поваленных длинных камней, когда увидел, как с моря приближается к острову большое огненное пятно. Очевидно, луч все-таки пробился сквозь тучи. Я быстро побежал, примерно представляя путь-траекторию этого пятна, лег на землю, и закрыл глаза ладонями. Несколько мгновений, и вот! Я в нимбе небесном! Я весь пылающий и горящий золотом словно архистратиг! Слезы лились из-под моих ладоней, и почти сразу испарялись, едва попав на виски. И пусть руки мои и незакрытая часть лица и покрылись сильнейшими ожогами буквально через несколько минут, я готов испытывать это чувство снова и снова хоть каждый день. Чувства прикосновения и единения с солнцем. Пусть и с чужим. Пусть это, оказывается, так болезненно. Потом и третий раз облака-небеса разверзлись, и волшебный кусок солнца пролетел прямо под окнами, но я даже не успел тогда выйти из дома.
Потом я счел гулянье возле камней хорошим знаком, и даже посадил тут в надежде, что прорастут, косточки, регулярно поливал их, и часами ждал кусочка солнца именно там. Но пока тщетно, если честно. Ну и пусть. Я люблю эти длинные белые камни, которые со временем стали мне напоминать поваленные древние колонны с моей родины, и поэтому они для меня тоже солнце. Солнце моего прекрасного Пелопоннеса, средиземноморья, великого амфитеатра…
Я бегу смеясь, за козленком, отбившемуся от стада. Как же мне хочется схватить его, обнять сильно-сильно и прижать к себе это маленькое чудо! Но только козленок этого почему-то не хочет, и убегает от меня. Мы вбегаем в оливковую рощу. Земля под моими ногами становится не горячей, а прохладной и приятной. Множество солнечных зайчиков, пробив листву, лежат и отдыхают на песчаной земле и особенно ярко мелькают на черной спинке убегающего от меня животного. Козленок спотыкается, падает, я успеваю почти схватить его, но он резво вскакивает, и бежит дальше. И вот роща кончается, солнце бьет в глаза и… Козленок, похоже, видит то, что за рощей, в первый раз. Он останавливается, немеет и перестает мемекать, пораженный и восхищенный величием, открывшемуся ему, и тут я хватаю его, поднимаю над этим воздушным пространством, и кричу: «Смотри, смотри, Патрокл, это Эпидавр! Э-пи-давр!». Великие камни впитывают звук, облагораживают его, увеличивают, насыщают глубиной, и со всей силой выталкивают обратно, и он, сливаясь с деревьями, с козленком, со мной, с самими камнями, несется громогласно вверх! Никакой геликоптер не даст вам чувства и радости полета, когда воздух, кажется, заполняет всего тебя и ты сам превращаешься в воздух. Когда-то давно, в допотопные времена, Эпидавром, или Эпидавросом, называли всю местность вокруг, но сейчас эти семь букв, словно семь нот, так ласкающие слух, являются только этой огромной чашкой, спускающейся неполным кругом к круглой плоской площадке на дне, словно вдыхающую в себя небо и воздух.
Счастье охватывает меня, и я начинаю танцевать на самом краю этого величественного сооружения с козленком в руках, рискуя упасть и покатиться вниз по каменным рядам. Но я не падаю, а танцую, танцую, танцую! И со мной танцует испуганный орущий козленок в руках, танцует оливковая роща, танцует воздух, танцует Эпидавр, и подо мной танцует вся Арголида. Да что там Арголида, весь Пелопоннес танцует со мной!
И тут из сюэкля раздается голос мамы: «Александрос! Скорее домой! Гости прилетели!»
«Аааааа!» – кричу я от радости, и Эпидавр, разинув рот, схватил мой крик, и выплюнул его глубоким фонтаном обратно. Но я его не слышу. Я бегу по роще, прижав козленка к груди, в сторону дома. Гости! Как же я люблю гостей!
Подбегая к дому, едва не сбив по дороге робота-садовника, я вижу, что это совсем необычные Гости. Не одинокий геликоптер, и не два, и не три. А целый небольшой космический катерок с дюжиной одетых в одинаковые салатовые одежды людей.
Я подбегаю, запыхавшись, и протягиваю им козленка, кричащего от испуга. Они с боязнью пятятся от меня. Понятно, животных никогда не видели. Значит с далекой станции, или с планеты, на которой отсутствует фауна, а может даже, и флора. Мама берет у меня козленка, и отпускает его на волю. Он бежит к стаду, от которого отделяется коза, и бежит ему навстречу. Люди восхищенно начинают запечатлевать их на сюэкли.
Гости смущены. И я понимаю сразу, почему. Опять мать с отцом со своими длинными фразами, которыми никто не говорит в наше время. «Здравствуйте, Гости дорогие, Хранители Греческого Языка, Традиций и Быта приветствуют вас! В какие места направлен ваш путь?». Гости смущённо переглядываются. Наверное, не совсем понимают. Тут я делаю шаг вперёд и просто спрашиваю: «Откуда?».
Они тут же улыбаются, и объясняют, что с какой-то далекой станции, добывающей с газового гиганта, раз в десять больше нашего Юпитера, какой-то редкий элемент, который при добавлении в горючее ракеты позволяет ей развивать сверх-сверх световую скорость. Экспедиция на станцию была запущена с Земли много лет назад. Никого из первого состава не осталось. Эти Гости-их дети, выросшие на станции, и несколько лет пребывавшие в анабиозе, чтобы прилететь на Землю, так как станцию решили полностью роботизировать. На Меркурии, в карантине, многие впали в глубочайшую депрессию. Они все выросли в Космосе, и не понимали, как можно жить в нашей Солнечной Системе. Вид нашей Голубой Планеты из иллюминатора внушал им ужас и панику. Они привыкли к тёмному и мрачному газовому гиганту, к нелегкой жизни и тяжелой работе. На Земле решили послать их обратно на станцию. Эти двенадцать человек-одни из немногих, кто захотели остаться.
Они дарят нам вымпел своей космической станции, и мы торжественно вешаем его в Гостином зале среди множества подобных вымпелов с символами планет, кораблей, звездных баз, разных туманностей и созвездий. Мы в свою очередь дарим узкий спил ствола засохшего дерева с картой Пелопоннеса, выложенной из семян произрастающих на нём растений и деревьев. Как-то вместо спила мы попробовали дарить черепаший панцирь, но Гостей он отпугивал.
Мама задает традиционный вопрос: как там инопланетяне, не повстречались ли? Гости смеются, и традиционно отвечают, что их видели часто, но исключительно во снах.
Один из астронавтов говорит, что у него греческие корни, и он уговорил других залететь на территорию его далекой родины. Что рад поговорить на языке предков с настоящими Хранителями, и пытается говорить с нами на греческом. Его уровень греческого не превышает уровень ребенка. Сразу слышно, что учил язык не в живую, а учил по сюэклю. Но отец с матерью не подают вида, стараются говорить с ними простыми короткими предложениями, несложными словами, и мягко поправляют, если Гость ошибается с падежами или произношением. Я горжусь своими родители. В нашем мире давно уже и в Общеанглийском никто никого не поправляет. Они у меня настоящие Хранители Греческого Языка и Традиций.
Мама предлагает гостям попробовать молока. Они переглядываются с напряженными улыбками, но пара человек соглашаются. Мама при них начинает доить козу. Хранители не только сохраняют жизнь языка, но и стараются жить такой же жизнью, как и много лет назад. Гости изумлены. Они молча смотрят, преодолевая отвращение и от переизбытка брезгливости не могут даже запечатлеть на сюэкли, как мама выливает молоко в антибактериальный цилиндр и нажимает кнопку. Всё, пропало молоко. Вкус уже полностью не тот. Мама переливает молоко из цилиндра в стакан и протягивает его одному из Гостей, согласившегося попробовать. Тот бледнеет, берет стакан в руку с таким видом, будто берёт не стакан, а разлагающуюся крысу, пытается поднести его к губам, но не может. Мама, чтобы не ставить Гостя в неловкое положение, забирает у него стакан, и говорит, что неизвестно, как повлияет молоко на человека, никогда его не пробовавшего. Гость кивает, и с огромным облегчением вытирает мокрый от испарины лоб. Я стою расстроенный, и понимаю, что после подобной «дегустации» мы и хлеб не будем печь, и собирать мед диких пчел не будем, и рыбу не будем жарить, и папа не капнет нам в глиняные кружки с родниковой водой чуть-чуть вина. А будут овощи на пару, дистиллированная вода в бутылках, и витаминизирующие лепешки.
Так и есть. Гости выносят из космического катера запаянную воду в бутылках, достают ароматизированные мягкие таблетки, робот-повар выпаривает им помидоры с баклажанами. Гости рассказывают, что у них на станции был маленький парк с настоящей землей и электрической имитацией восхода и захода солнца, и росли маленькие деревья и кусты. В этом парке жители станции выращивали овощи и фрукты. И вкус у этих плодов был удивительно приятный и нежный, а на Земли те же самые помидоры невозможно есть. Вкус настолько сильный и яркий, что во рту долгое время остаётся терпкость.
Мы показываем им развалины Асклепиона, коллекцию древних хирургических инструментов, и объясняем, каким образом древние врачи действовали этими инструментами. Зря. Некоторые бледнеют и быстро-быстро сглатывают слюну. Тихо пищит сюэкль. Быстрее уводим отсюда этих неженок. Показываем Толос, многоярусное здание-лабиринт. Улыбаются и незаметно позёвывают. Террариум-бассейн для священных змей. Равнодушие. Колона Поликсена. Тоже никакого впечатления. Ну сейчас будет Эпидавр. Сейчас дар речи потеряете! Это вам не горючее из газов добывать. Я наблюдаю за Гостями в надежде, что Эпидавр поразит их. Но Эпидавр их не поражает. Как и почти всех Гостей.
Отец, прищурившись, предлагает Гостям отгадать, что это такое и для чего предназначено. Гости немного обижаются, говорят, что хоть они и выросли на далекой станции в Космосе, но все-таки не такие отсталые люди и, конечно, понимают, что это древнее специальное место для посадки межпланетных кораблей. Отец не спеша рассказывает, что эта «площадка» построена задолго до первого космического корабля. Что древние греки, люди, построившие это сооружение на 14 тысяч человек, считали, что больных можно лечить не только лекарствами, но и искусством, «театральными представлениями», и начинает рассказывать про театр, актеров в масках, которые выходили на эту так называемую сцену, и изображали других людей. И эти «представления» вызывали у людей восторг, радость, благоговение, и, в результате-так называемый «катарсис», когда сострадания очищают человека, и возвышают его душу. Начинают спрашивать, что такое душа. Ох, сейчас до следующего утра не объясним. Но их перебивают, и просят нас объяснить, каким образом эти примитивные люди, которые лечили друг друга порезами, могут возвысить себе подобных. Отец затрудняется это объяснить так, чтобы Гости поняли, и начинает рассказывать содержание одной из трагедий Софокла. Мама делает отцу только мне одному заметный знак, и тот ей еле кивает головой, показывая, что понял ее, и заменяет несколько раз слово «убил» на словосочетание «слишком сильно обидел». Но и это производит на Гостей сильное впечатление. Они долго молчат в потрясение, а потом одна молодая женщина, лет 50—60, тихо испуганно спросила, до Потопа ли была написана эта так называемая «трагедия». Отец говорит, что за несколько тысяч лет до Потопа, что тогда же примерно постороен Эпидавр, и предлагает Гостям остаться на ночь, чтобы он со своей Женщиной и сыном почитали им монологи из древних произведений на этой площадке при свете факелов. Гости испуганно вскакивают, и говорят, что они и так засиделись, а они хотели ещё заглянуть в Афины. Напоследок мы с мамой просим Гостей остановиться на самом верху Эпидавра, почти в том месте, где я танцевал с козленком, а отец в самом низу, на центр площадки кидает металлический шарик. Серебряный звук, словно смех маленькой волшебной птички, мягко раскатывается по всему амфитеатру. Гости не понимают, зачем отец это делает, и когда тот отвечает им, что усилителей звука нет, и это чистая акустика, Гости не верят, и немного качают головами, мол, зачем вы нас обманываете. Да уж, нелегко вам будет на Земле, ребята.
Потом мы махали руками поднимающемуся воздушному катеру руками, и кричали, чтобы передавали привет Афинам.
Ах, Афины, Афины, переманили вы у нас всех Гостей… Кому он нужен, мой любимый Пелопоннес? На нашем острове живут люди, не любящие суету многолюдных городов, и предпочитающему жить в отдаленной горной местности, где тишину прерывает только негромкий звук геликоптера старого образца, пение птиц, да блеяния коз и баранов. Тишина и жаркое солнце. Человек семьсот жителей. Из них три Хранителя. Целых три Хранителя на целых семьсот человек! Из которых один-мой отец, а второй-мой дядя! А еще у нас даже школа есть в Триполисе, где большинство учителей не роботы, а люди. А еще небольшое училище для сотрудников глубинных станций на юге острова. И все, пожалуй. Прекрасная периферия. Гости здесь редкость. Куда интереснее затопленные Афины со Стамбулом- Константинополем, ну и, конечно, Пантеон Допотопного Оружия.
Большое черное сооружение в восточной части острова Крит занимает несколько квадратных километров, и огромным своим коридором заворачивает внутрь себя, словно раковина гигантской улитки. Сначала идут залы с примитивными ножами, топорам, с острыми палками, так называемыми «копьями». На первый взгляд это кажется лишь милыми детскими поделками, но, когда робот-экскурсовод говорит, что эти «детские поделки» одни люди втыкали в других людей, и нарушали тем самым работу жизненно важных органов, становится не по себя. Тем более, когда ещё приходит сознание, что сюэкль в то время еще не изобретен. Идём дальше. В орудиях появляется эстетизм и красота. Появляются луки. Палки с натянутыми веревками, чтобы пустить острую другую палку и поразить человека, или в лучшем случае зверя, на расстоянии.
Да уж, с луком у меня много связано.
Дальше в заворачивающемся коридоре появляются скафандры под названием «латы», в которых допотопные люди укрывались от ударов других людей, избегая смерти. Проводились так называемые «турниры», где люди соревновались, кто теоретически друг друга лучше убьёт. Этих теоретических убийц допотопные женщины предпочитали тем, кто не был склонен к насилию. Потом идет оружие, отдаленно похожее на наши установки по сбиванию метеоритов. Длинные полые стальные трубки, внутри которых при взаимодействии определенного химического состава с искрой происходил маленький взрыв, кусок железа вылетал, и пробивал туловище или разрывал череп другому человеку.
Конечно, смотреть это всё мог только человек с хорошим и сильным здоровьем. Если сюэкль показывал, что Пантеон производит чересчур негативное впечатление, человека тут же выводили. Возрастной ценз был двадцать один год. Раньше не пускали.
Идём дальше и видим большие предметы уже не для уничтожения одного человека, а для массового поражения. Сначала это были ребристые железные лимоны, которые взрывались и поражали осколками. Большие трубки с множеством отверстий, из которых кусочки железа вылетали уже одновременно. Следом за ними шли машины, стреляющие уже большими кусками железа, и взрывавшиеся при попадании. Вот представлена техника, которую уничтожили другие машины. Словно пирожное, которое ребенок истыкал палочкой, разворотил напополам, но есть не стал. Сплошные маленькие и большие дырки в большом разорванном куске металла. Чем дальше идёшь по коридору Пантеона, тем все больше и больше становились эти машины. Со стволами, похожие на трубящий хобот слона, смешные и угловатые, и не верилось, что они когда-то могли убить одним выстрелом всех жителей моего Пелопоннеса. Вот аналог бомбы, которой однажды разрушили и погубили целый японский город. Если одно убийство ужасает, то убийство целого города вводит в ступор и кажется чем-то абстрактным.
Вот изображения бактериологического оружия в колбах. Изображения. Само оружие давным-давно уничтожено. Вот описание излучения, делающее людей на большой территории безвольными, не умеющих защитить себя, и которых так легко было уничтожать.
И вот, последний поворот. В самом конце коридора, в центре этой улитки-Пантеона, в круглом огромном зале стоит ТА САМАЯ УСТАНОВКА, из которой был выпущен снаряд, который, попав в стык тектонических плит, изменил историю нашей планеты. Тектонические плиты вздрогнули и сдвинулись, спровоцировав тем самым огромную волну, которая смыла почти все города на побережьях. Полюса сместились. Льды таяли. Огромное количество землетрясений возникло одновременно в разных частях нашей Земли.