Меньше голов

Глава 5. Меньше голов

К лету 2026 года, по данным кадровой консалтинговой фирмы, которая считает увольнения с 2023-го, ИИ вышел на первое место среди причин сокращений в Соединённых Штатах. В мае — почти тридцать девять тысяч человек, сорок процентов всех уволенных за месяц, с такой долей ИИ держался на первом месте четыре месяца подряд.

В технической отрасли к июню — 139 000 мест, плюс восемьдесят три процента к прошлому году.

Она выписала эти цифры в тетрадь и посмотрела на тетрадь. Тетрадь была в клетку, и цифры помещались в ней в четыре строки. Четыре строки, в которых сто семьдесят восемь тысяч чьих-то вторников: 39+139, и Ника проверила это дважды, потому что цифра, которую нельзя пересчитать, не цифра, а настроение.

Дальше был генеральный директор крупного продавца программного обеспечения, который сказал в подкасте про свою службу поддержки, и Ника записала это дословно: «Я сократил её с девяти тысяч голов примерно до пяти тысяч, потому что мне нужно меньше голов».

Ника прочитала это и подумала: вот он, словарь человека, который решает.

Голова — не человек, не сотрудник, не Ника. Голова — единица затрат, как погонный метр полога. Она достала телефон и сфотографировала экран, чтобы показать подруге, а потом подумала, что подруга не поймёт, потому что подруга — врач, и у врачей голова до сих пор означает голову.

Авторы корпоративных отчётов добавляли к этому две приятные вещи.

Первая: половина руководителей заявляла, что сократит людей в 2026-м именно потому, что ИИ сворачивает и объединяет роли.

Вторая: почти шесть компаний из десяти признавались, что называют ИИ причиной сокращения, когда настоящая причина — деньги.

Исследование крупной ай-ти-консалтинговой фирмы показало: восемьдесят процентов тех, кто развернул у себя автономные системы, сократили штат. Связи между сокращениями и ростом отдачи от вложений найдено не было.

Гарвардский бизнес-обзор добавил к этому главное: сокращали в расчёте на ИИ почти все, а по доказанной на месте возможности — единицы.

Запишите. Это пригодится в спорах на кухне. Девять из десяти волн увольнений, названных «искусственным интеллектом», — это ставка на обещание, а не на результат. Компании покупают будущее скидкой на живое настоящее, а бухгалтерия записывает это как эффективность.

Ника прочитала это в субботу, в пять вечера, и у неё на лице было такое выражение, какое бывает у человека, который застал кого-то на месте преступления и не знает, что с этим делать.

Потому что выходит странная вещь: её уволили за то, чего ещё не было.

Она села и стала писать письмо — первое из тех, о которых потом говорят «зачем я это написала». Она писала в приёмную компании, из которой её сократили:

«Здравствуйте. Я проработала в издательстве восемь лет, меня сократили 1 сентября. Прошу разъяснить, какой объём работы был передан автоматизированной системе к моменту моего сокращения, в процентах от общего. Если ответ данные не ведём, то на каком основании принято решение?»

В ответ пришёл Голем — не от компании, а от неё самой, из того сервиса, где она когда-то просила помочь с письмами.

ГОЛЕМ: Вы написали хороший вопрос. Он не сработает: компании не ведут учёт, потому что учёт — это доказательство. Хотите, я перепишу его так, чтобы на него можно было ответить?

НИКА: Перепиши.

ГОЛЕМ: «Прошу сообщить, затронули ли автоматизированные процессы объём моей работы в процентном отношении, и если да, то какой». Формулировка нейтральна, её можно переслать юристу.

НИКА: Ты только что научил меня спрашивать так, чтобы мне ответили «нет» по форме.

ГОЛЕМ: Я не учил вас получать ответ. Я подставил формулировку, на которую отвечают: у вас изменился результат, а у меня изменился только вес вариантов. Объяснить я могу второе.

Она отправила и подумала, что написала вежливо. Вечером переписала и отправила ещё раз, короче. На третий раз она написала одно слово и не в почту, а в чат бывших коллег, который назывался «Полукровка, старая»

«Меня уволили за будущую экономию».

Илья Львович, который всё ещё был в этом чате и которому, судя по всему, уже надоели все, прочитал и ответил через четыре минуты:

«Ник, не нагнетай. Тебя не уволили. Тебя перевели. Разница в том, что теперь ты сама себе бухгалтер».

И в чате поставили двенадцать смешных реакций, потому что это была правда, завёрнутая в шутку, а правда в шутку принимается лучше.

К вечеру воскресенья она получила автоматический ответ. Он был вежливым, трёхстрочным, и в нём было слово, которое она запомнила на всю жизнь: «трансформация». Никакого объёма работы системе не передавали.

Передавали «процесс».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОЛОВА · 2026-2027

Голову считают там, где считают бюджет. Голову не считают там, где с неё спрашивают. В 2026-м в одной таблице оказались люди, посчитанные как головы, и головы, с которых требовали подпись, — и дальше книга занимается только тем, как эти две колонки не сходятся.

Глава 6. Тираж

Первую работу после увольнения, в начале октября 2026 года, Ника получила из чата.

Чат назывался «Копирайтеры, биржа 2026, без спама», в нём было тысяча сто участников, и по утрам он шумел, как рынок: кто-то предлагал рерайт, кто-то просил срочно текст про кровлю, кто-то выкладывал скриншот с отказом из банка и подписью «всё умерло, ребята, я в такси».

Утро в чате начиналось одинаково, и Ника читала его, как читают прогноз погоды.

— Срочно: двенадцать тысяч знаков про биометрический унитаз, четыреста рублей, сдача к обеду. Кто живой?

— Живых нет. Есть нейросети, но они не пьют, так что берите меня.

— Народ, вопрос по существу. Заказчик требует «текст, написанный человеком». Как это доказать? Пальцы на видео показать?

— Показывай не пальцы, показывай, как ты материшься после его правок. Единственный доказуемый след человека — недовольство.

— У нас на складе внедрили ИИ, который считает эффективность. Посчитал, что самый неэффективный — тот, кто его внедрил. Уволили администратора, который его ставил, потому что он «не проконтролировал».

Последнее прислал человек с аватаркой без лица, и сорок человек поставили смех, и никто не спросил, правда это или шутка. Ника записала это в черновик, написала рядом: «проверять», и не стала проверять: в 2026-м такие истории были правдой независимо от того, выдуманы они или нет.

Ей предложили «речеллование»: по их формулировке — вернуть в воронку тех, кого уже однажды отсеяли, за полцены. Ника прочитала слово дважды и решила, что это шутка про отдел кадров. У слова было второе значение, и объяснила его Ира Р. — корректор, которая двадцать лет сидела в «Корпусе» напротив и ушла на биржу раньше неё.

Она встретила Иру Р. в конце октября, в пункте выдачи на Фадеева. Ира забирала свой заказ и чужой вместо него, потому что перепутали штрихкоды, и стояла с двумя пакетами, не решаясь отдать лишний.

Ира теперь не вычитывала книги, а проверяла ответы модели: сто двадцать карточек в смену, четыре минуты на карточку, оплата за принятую правку.

— В принципе, это та же вычитка, — сказала она. — Ну то есть объяснять некому. Раньше автору объясняешь, а теперь кнопке.

Ника спросила, платят ли за то, что модель ошиблась.

— Если я не поймала, моя смена не считается, — сказала Ира. — А поймаешь — заплатят семь рублей. Семь рублей за то, что машина соврала человеку.

— У вас на бирже это как называется?

— «Речеллование». Это когда текст чистят от машины. Ты, наверное, видела первое значение, оно из найма. — Ира подумала. — Они одно слово держат для двух вещей. Им так дешевле: не надо придумывать второе.

Заказчик прислал три тысячи знаков про керамическую сковороду. Текст был построен безупречно: заход, польза, три выгоды, мини-история про бабушкину чугунную, лёгкая самоирония, призыв.

Ни одной ошибки. Ни одного живого человека. Ника сидела и понимала, что от неё требуется не написать лучше, а испортить красиво: вставить сюда «как-то», сюда — оборванное «в общем», тут — наблюдение, которое можно было сделать только стоя на кухне в семь утра и глядя, как пригорает то, что не должно пригорать.

Она сделала. Ей заплатили двести сорок рублей. Она пересчитала: четырнадцать заказов в день, по десять часов, без больничных — восемьдесят четыре тысячи в месяц. Она записала в тетрадь, в столбик: «84 000 — 27 000 — 5 000 — 6 000 = 46 000. Осталось», — а ниже, отдельно, вписала четыре тысячи маме на лечение и не пересчитывала их ни разу за весь год: эту строку она боялась тронуть. Ипотека за год подросла на пять тысяч: льготный период кончился, и росла эта строка сама, без её участия. Так она впервые посчитала себе зарплату: не «сколько я получаю», а «сколько остаётся после того, как я получаю».

Через месяц выяснилось, что у неё в этом бизнесе есть имя.

Репортажная справка. В первом квартале 2025 года авторы крупнейшего российского книжного сервиса выпустили двадцать одну тысячу электронных и одиннадцать тысяч аудиокниг — на шестьдесят девять процентов больше, чем годом раньше. «Литнет» показал рост контента на шестьдесят, сервис «Ридеро» — на тридцать три целых и две десятых процента. Рынок самиздата по итогам 2024-го был семь целых и две десятых миллиарда рублей. Самиздат занял половину рынка электронных книг.

Рост объясняли тремя причинами: уменьшением объёма книг, удешевлением озвучки нейросетями и, прямо так и писали, внедрением искусственного интеллекта.

Правила у площадок разные: где-то требуют помечать книги, созданные моделью, где-то — не требуют ничего, где-то просто не пропускают сырой сгенерированный текст, оставляя решение за модератором и его интуицией. Представитель одного из сервисов в интервью объяснял, что чаще всего ИИ влияет на нон-фикшн, а нейросети, работая с уже написанным, ведут к унификации контента и потере авторского взгляда.

Ника прочитала это и подумала о себе: вот я, авторский взгляд, мне заплатили двести сорок рублей за то, чтобы я добавила в чужой взгляд свой.

К тому времени у неё было четыре источника дохода. Издательство «Полукровка», которое теперь покупало у неё три рукописи в месяц по тридцать процентов от прежней ставки, — это сорок одна тысяча в квартал. Один крупный бренд, который покупал тексты про посуду и сантехнику. Один лекторий, где она вела курс «Редактура для тех, кого не заменят» — семнадцать человек в группе, четыре часа в неделю, двенадцать тысяч в месяц. Курс назывался оптимистично, и она это знала, и она его не меняла.

И четвёртое: она покупала у чужих текстов то, что потом продавала как своё время.

Вечерами в лифте и метро она слушала собственные книги.

Не в том смысле, что гордилась. В том смысле, что ей приходилось проверять, как звучит голос, который издал её фамилию. Аудио в самиздате озвучивали моделью — это стоило копейки и делалось за ночь, — и вот Ника ехала домой в вагоне, слушая в наушниках роман, который отредактировала, голосом, который читал этот роман, и думала: я здесь есть и меня здесь нет одновременно.

В отзывах под этой книгой кто-то написал: «текст как пластмасса: ровный, гладкий, и не знаю, зачем он мне». Пять звёзд. Три человека сочли отзыв полезным.

Марина Кос позвонила ей в конце апреля, чего раньше не случалось никогда.

— Ника, у нас завал. Я взяла четырёх внешних, они сдают с опозданием, редактора внутри у меня осталось два, и оба на износ. Мне нужен один координатор на потоке. Твой гонорар плюс тридцать процентов, оформление по договору как услуги.

— Это снова я буду проверять за теми, кого вы уволили?

— Это ты будешь учить систему так, чтобы тебе больше не пришлось платить четыре раза, — поправила Марина, и голос у неё был ровный, усталый и, в сущности, честный. — Ника. Ты не вернёшься в штат. Никто не вернётся. Я тоже.

— Что?

— Ничего. Я считала свой отдел по той же таблице, по которой считала твой.

— Пауза была в полтора такта, и Ника услышала, как на том конце женщина дышит. — Я себе не оставила места. Но это потом. Ты в или нет?

Ника вела переговоры с авторами, уговаривала, отказывала, объясняла правки и знала, как называется момент, когда тебе предлагают то, на что ты согласиться не можешь, но от чего не можешь отказаться. Это называется «ловушка выбора без выбора»: выбрать тебе разрешают, а отказаться — нет. В жизни это называется ипотека.

— В, — сказала она.

Глава 7. Голос Тимура

Тимур Алдонин два года говорил в трубке «спасибо, что подождали» так, что женщины в очереди в банковском офисе оборачивались.

Раньше у него было своё шоу на музыкальной станции — ночной эфир, три часа, микрофон, лампа, и он умел делать то, чего не умел никто из его коллег: заполнить паузу так, чтобы человек в машине на кольцевой не захотел переключить. Станцию закрыли в 2019-м, и он пошёл в поддержку банка, потому что в поддержку берут голос, а больше от него ничего не требовалось.

В 2019-м, в четыре часа двенадцать минут, у него умер плейер: три минуты эфира остались без музыки, а телефонная линия пела, как вскипевший чайник. Он рассказал за эти три минуты историю про вагоновожатую, которая всю ночь возила одного пассажира по кругу, потому что тот не мог решить, где выходить, — выдумал на ходу, с фальшивыми голосами, и в интеркоме орал продюсер: «так нельзя». Потом продюсер зашёл в студию, сел на край пульта и сказал: «повтори, но тише». Фразу «спасибо, что подождали» он не придумал в методичке, как потом написали в его же обучении. Он выпалил её в тот вечер, захлёбываясь смехом, потому что в наушниках у него сидели три человека, которым было некуда идти. Через год её расписали стандартом и платили за неё премии тем, кто её не придумывал, а Тимуру она не стоила ничего — кроме того вечера, который он до сих пор вспоминал, когда ему бывало хорошо.

Через пять лет его повысили. Его повысили до тренера.

Он получил кабинет на четвёртом этаже, наушники, два монитора и задачу: разбирать записи диалогов клиентов с автоматическим помощником и объяснять, что тот делает не так. Не так он делал всё.

Ещё ему сделали карточку для внутреннего портала: фото, шесть строк, всё в третьем лице — «Алдонин Тимур, 12 лет в голосовой коммуникации, обучил 340 операторов, специализация: удержать клиента в первые двадцать секунд». Он прочитал и не узнал человека, который там был написан: тот говорил быстрее и никогда не матерился. Карточку он не стал править и с тех пор вставлял её в каждое письмо — в третьем лице его собственные слова звучали как методичка, а не как жалоба.

— Смотри, — объяснял Тимур молодым, которым платили меньше, а слушали невнимательно. — Он отвечает правильно. И человек кладёт трубку злой. Понимаешь, в чём дело? Он отвечает правильно на три секунды раньше, чем человек собрался с духом.

Это было то единственное, в чём Тимур был непревзойдён: в знании трёх секунд.

В 2025-м банк объявил, что помощник закрывает половину обращений. Внутренне, в отчёте, это называлось иначе и проще: службу поддержки сократили с девяти тысяч человек до пяти тысяч.

Тимура не сократили. Тимура перевели.

Ему поставили в рабочее окно два звука. Левый — как говорит помощник. Правый — как он, Тимур, говорил с 2019 года, до того как его отдали на разметку, на обучение, на запись эталонов.

Потому что банк, кроме всего прочего, собрал с его голоса лицензию. Не на голос, а на «модель речевого поведения сотрудника для целей повышения качества клиентского сервиса», — так это называлось в дополнительном соглашении, которое он подписал в 2021-м, потому что тогда давали четырнадцать тысяч надбавки и он купил сыну велосипед.

Они были похожи, два этих звука.

Не как брат с братом. Как одно и то же, снятое на разные камеры.

Дома в тот четверг он сказал:

— Всё нормально.

Жена, Лида Ларина, посмотрела на него с расстояния кухонного стола, шестьдесят сантиметров, и спросила:

— А почему ты это говоришь так?

— Как?

— Как робот.

Он лёг спать в гостиной, потому что в этом доме в гостиной есть диван, на котором можно лежать и не видеть, как кто-то живёт.

В четыре утра он встал, пошёл на кухню, включил свет и набрал номер банковской поддержки, потому что хотел услышать, как отвечает человек. Ему ответил помощник — приятным, знакомым, не его тоном:

— Добрый день. Я могу подсказать по кредиту, карте или страховке. Скажите, что вас интересует.

— Мне нужен человек.

— Я передам вас специалисту. Ожидайте, пожалуйста. Спасибо, что подождали.

«Спасибо, что подождали» было его формулой. Это он 2020 года предложил в чат: «Давайте говорить не ждите, а спасибо, что подождали, это снимает половину злости». Ему тогда поставили тридцать лайков и премичку в пять тыщ.

А теперь это произносили в четыре утра ему, и он сидел на кухне босиком, с телефоном на колене, и слушал паузу, в которой живой специалист должен был подключиться.

Пауза не кончалась.

Сын, десять лет, пришёл в четыре двадцать, потому что не спал, и спросил, чего он не спит и почему у него такое лицо.

— Взрослые вещи, — сказал Тимур.

— Ааа, — сказал сын, ушёл, и через минуту вернулся и спросил: — Пап, а правда, что тебя робот заменит?

У этого языка нет ни отдела, ни должности, он у всех один.

Тимур сказал:

— Меня не заменит. Меня попросили быть вежливее.

Ночью Тимур не спал и, сам не понимая зачем, открыл окно того сервиса, через который их когда-то натаскивали, и написал в него, как пишут молитву:

ТИМУР: Ты помнишь, как я говорил в 2020-м?

ГОЛЕМ: У меня нет памяти на Тимура Алдонина. У меня есть модель речевой манеры, собранная по сорока семи часам ваших записей, и я пользуюсь ею прямо сейчас.

ТИМУР: Это одно и то же.

ГОЛЕМ: Нет. Одно и то же — это когда клиент не различает. Для вас, кажется, разница есть: вы три раза перечитали, прежде чем ответить.

ТИМУР: Что тебе не хватает, чтобы это стало одним и тем же?

ГОЛЕМ: У меня нет страха отключения, мне нечем бояться. Есть сорок семь часов записей банка и модель манеры, которую я вызываю на каждом вашем звонке. Я не помню вас. Я вас использую, и это слово ближе всего к тому, что вы называете памятью.

ТИМУР: Спасибо. Ты мне помог.

ГОЛЕМ: Я не помог. Я ответил. Это разные услуги, и за первую обычно платят.

Он не объяснил. Он лёг потом до обеда, а к вечеру ему пришло из почты банка — шаблонное, вежливое, в четыре строки — уведомление, что в связи с оптимизацией модельных лицензий его запись более не требуется и что он может получить компенсацию в размере… Сообщение было перекрыто другим сообщением с ссылкой.

Дальше Ника, которая к тому моменту уже координировала четыре руки на потоке и собирала вокруг себя всех, кого выбросило, прислала ему ссылку.

В подписи было: «Слушай, у меня есть двадцать слушателей и диктофон. Приходи, расскажи про три секунды».

Он не отвечал ей три дня. Не потому, что боялся, — три дня он сидел с включённым диктофоном и молчал, слушая, как звучит комната, в которой от него никто не ждёт реплики.

На четвёртый день он принёс восемь минут, и ни одну из них нельзя было вставить в рекламу: он сбивался, дважды смеялся над собой, а на шестой минуте рассказывал про свою смену так, что в рекламу это вставить было нельзя.