Мой взвод Бессмертного полка

У Петра Яковлевича было четыре сына: Александр, Алексей, Михаил и мой дед Иван. В 1899 году Иван Петрович взял в жёны жительницу Смоленской губернии Лидию Сергеевну Селезнёву. Они произвели на свет пятерых дочерей и двух сыновей, включая моего отца, Палладина Александра Ивановича (1912-1985).

Иван Петрович и Лидия Сергеевна

В 1916 году, в разгар Первой мировой войны, Иван Петрович со всем семейством со Смоленщины перебрался в подмосковный Подольск, где вместе с женой устроился работать на бывшем заводе швейных машин «Зингер».

Восемь лет спустя мой папа осиротел (скончался Иван Петрович) и по окончании семилетки поступил в школу фабрично-заводского ученичества при том же предприятии, преобразованном в Подольский механический завод. Из его мемуаров «Зарубки на сердце» (В музее «Подолье» представили книгу об известном журналисте-подольчанине):

«Через газету “Подольский рабочий” местная биржа труда уведомила о принятых в школу фабзавуча при Механическом заводе – крупнейшем в Московской губернии. В списке значилось и моё имя. В те времена счастьем было устроиться хотя бы в захудалую мастерскую: рабочих мест было ой как мало, а рук – в переизбытке. Мне же крупно повезло: в 14 лет я стал токарем по металлу, был причислен к гордой армии индустриальных рабочих, получил постоянный пропуск на завод, о котором грезили парни и девушки Подольска».

Ещё до окончания школы ФЗУ моего отца как одного из лучших учеников перевели на самостоятельную работу, а в 17 лет он получил звание токаря 4-го разряда.

Из папиных мемуаров:

«Искусство токарного ремесла я постигал легко, и гораздо раньше времени завершилось моё ученичество. В первый год первой пятилетки [1928 г. – Авт.] я стал полноправным рабочим. Подольский механический завод (ПМЗ) славился рабочими высокой квалификации, потому и решили открыть на нашем предприятии экспериментальную мастерскую для работ, требовавших высший класс точности. Во всех цехах завода отбирали наилучших. В мастерскую направили и меня.

Мы сотрудничали с военными конструкторами, работали по две и даже по три смены кряду. Осенью 1932 года мы сдали правительственной комиссии чудо-аппарат ПУАЗО [прибор управления артиллерийским зенитным огнём – Авт.]. В мгновение ока он исчислял скорость приближавшегося самолёта противника, высоту его полёта и тут же выдавал нужные расчёты для зенитчиков. В те времена это выглядело фантастично. Такие аппараты нашли широкое применение в войсках противовоздушной обороны. Реввоенсовет республики щедро наградил каждого из нас.

В мастерскую часто наведывался мой первый наставник – Андрей Андреевич Насонов. Увидев, как я “ловлю микроны”, он изрекал:

– На твою работу глядеть любо-дорого. Чистый художник, не сегодня завтра превзойдёшь меня. Вот сделаю фотокарточку и подарю тебе с надписью  – помнишь, как у Жуковского? “Победителю-ученику от побеждённого учителя”.

Да простит меня старый питерский металлист – не оправдал я его чаяний. Всё сильнее во мне звучала иная струна. Ещё в школе-семилетке я редактировал рукописный литературный журнал “Парус”. В цехах меня избирали редактором стенных газет, в заводской многотиражке “Наша правда” публиковали мои очерки и литературные зарисовки о лучших людях Механического. Мне не было и восемнадцати, когда районная газета “Подольский рабочий” напечатала мой первый большой очерк».

При ПМЗ создали литературный кружок. Над ним шефствовали приезжавшие из Москвы видные литераторы и журналисты: лауреат Сталинской премии, автор романа «Железный поток» Александр Серафимович, Михаил Кольцов, ученик Маяковского – Семён Кирсанов, автор слов к знаменитым песням «Орлёнок» и «Смуглянка» Яков Шведов.

А. И. Палладин (крайний слева в верхнем ряду) с другими членами литкружка

«Литературный кружок стал для меня большой школой, но систематических знаний я не имел, – читаем дальше в “Зарубках на сердце”. – А что мне следует учиться – к тому склонялся и партийный комитет завода. Он выдал путёвку–рекомендацию с настоятельной просьбой оказать содействие “ударнику первой пятилетки и активисту рабкоровского движения”. [Рабкор – рабочий корреспондент, т. е., рабочий с производства, писавший в газеты. Рабкоровское движение, возникшее в СССР в начале 1920-х, охватило миллионы трудящихся – Авт.]. С нею я и поехал в конце 1932 года в Москву сдавать вступительные экзамены в Редакционно-издательский институт. Но долго учиться там не пришлось. Весной 1933 года нас ознакомили с решением директивных органов о закрытии института: мол, “засорён классово-чуждыми элементами”.

Меня определили кандидатом в Литературный институт, который создавался усилиями Максима Горького. Но открыть институт предполагалось лишь через год, и я стал работать в “Комсомольской правде”» («Летописец Турксиба»).

С тех пор и до ухода в 1980 году на пенсию отец был неустанным бойцом идеологического фронта, отстаивая интересы нашего государства в качестве корреспондента ТАСС в Лондоне, сотрудника Совинфорбюро[1], ответственного работника Союза советских писателей и Гослитиздата (ныне – издательство «Художественная литература»), пресс-секретаря Советского комитета защитников мира.

Послезавтра была война

Весной 1940 года папа начал работать в ежемесячном журнале «Самолёт», ответственным секретарём редакции. Журнал для лётной молодёжи, воспитанников аэроклубов и авиационных училищ затеяли первые Герои Советского Союза Каманин, Молоков, Ляпидевский, Леваневский, Слепнёв, Громов.

«Среди авторов, – вспоминал отец, – были выдающиеся учёные, конструкторы летательных аппаратов, асы советского неба, герои Хасана и Халхин-Гола[2], известные поэты, писатели».

Лучшим аэроклубом страны по итогам 1940 года Центральный совет Осовиахима[3] признал расположенный в Канске, городке на берегу Енисея в 200 километрах от Красноярска. Из мемуаров отца:

«Ветры войны приближались к советским границам. Это ощущалось и по работе наших аэроклубов. Всюду проходили досрочные выпуски, и учлёты направлялись в авиаучилища овладевать боевыми машинами.

В феврале 41-го я получил редакционное задание подготовить для “Самолёта” очерк о лётной молодёжи канского клуба. В прежние времена о таких селениях, как Канск, говорили: скакать туда – не доскакать. И какие же там нашлись чудо-богатыри, сумевшие на зависть иным крупнейшим аэроклубам первичной подготовки лётчиков поднять своё детище на самую вершину!

Начальник и руководитель учебно-лётной подготовки Канского аэроклуба – коренные сибиряки, в недавнем прошлом военные лётчики – произвели самое отрадное впечатление. Показали классы теоретической подготовки, аэродромные службы. Всё выглядело образцово. Чувствовалось: клуб, по-сибирски деловито и хозяйственно обосновавшийся в захолустном городишке, и впредь не уступит первенства.

Вечерами руководство клуба знакомило с учлётами. Славные парни! Серьёзно-деловитые, презиравшие многословие. И до фанатизма влюблённые в авиацию. Их кумиром был Валерий Чкалов.

При этом осуществление заветной мечты – завоевание неба – давалось им непросто. Большинство учлётов не были жителями Канска. После занятий в школе или рабочей смены они приезжали в аэроклуб с окрестных станций и полустанков на тормозных площадках товарных поездов (пассажирский проходил утром, раз в сутки).

В воскресенье начальник аэроклуба позвал на аэродром:

– Будем принимать зачёты по самостоятельным полётам.

Учлёты выстроились у самолётов. Немногословные наставления инструкторов, короткая команда, и У-2 один за другим взмывают ввысь.

Притихли наставники, наблюдавшие зачётные полёты своих воспитанников. Те, словно распрямившие крылья орлята, легко проделывали в морозном небе сложные эволюции. Мне доводилось бывать на клубных аэродромах Москвы, Сталинграда, Ростова-на-Дону, Новгорода, Серпухова, но увиденное в глухом сибирском городке заворожило.

И кто мог тогда представить себе, что три месяца спустя на нашу землю нагрянут гитлеровские полчища?! Что и эти сибирские парни, пройдя ускоренный курс в военных училищах, ринутся в воздушные бои с фашистскими стервятниками? Что немало канских ребят сложит головы в схватках с немецкими асами?

…В канун 22 июня 1941 года я вернулся из командировки в Рязань, где готовил репортаж про местный аэроклуб. А на следующий день передали правительственное сообщение: война!

Третьего июля Сталин произнёс по радио свою знаменитую речь. В ней была беспощадная правда о наших неудачах на фронте, говорилось о том, что нужно делать во всенародной войне против фашистской Германии. А через полтора часа нарочный вручил мне повестку о немедленной явке в городской военкомат. Там объявили: “По особому набору Московского городского комитета партии направляетесь в Военно-политическую академию имени Ленина”.

В тот же день я прибыл в Кубинку, куда накануне в летний лагерь выехала академия. Нам (это были, в основном, журналисты и партработники) объявили: “Подготовим из вас политруков и комиссаров для воинских частей. Двухгодичные курсы пройдём с вами за полгода”. Через три дня уточнили: “За два месяца”.

С первого ночного похода я вернулся сам, со второго меня доставили в лазарет. Утром отвезли в гарнизонную врачебную комиссию. А днём вызвал к себе начальник академии:

– Зачем скрыли, что у вас порок сердца? Возвращайтесь к прежнему месту работы!

Вернувшись в Москву, поздним вечером вместе с женой пошёл в военкомат за документами. Освободился в двадцать два ноль-ноль. Выходим – воздушная тревога, первая бомбёжка Москвы [это случилось 22 июля 1941 года – Авт.]. Наш дом находился метрах в четырёхстах. Добежим! Но нас заставили спуститься в бомбоубежище на станции метро “Комсомольская”. Оттуда тоннелем добрались до соседней станции “Красные Ворота”. Теперь дом совсем рядом, но тут сильный взрыв потряс своды станции. На рассвете увидели: бомба упала возле нашего дома на железнодорожную ветку, соединяющую Каланчёвку с Курским вокзалом.

С тех пор во время воздушных тревог занимал пост на крыше нашего 8-этажногодома на Новой Басманной, 4-6, укрощал “зажигалки”».

По окончании войны отца, продолжавшего выполнять в нашей столице свой гражданский долг даже в самые тревожные дни осени-начала зимы 1941 года, наградили медалью «За оборону Москвы».

«Летом 1942 года «на станции “Люберцы” в наш вагон электрички вошёл мужчина. Лицо – сплошные швы и рубцы от ожогов.

– Кирилл!.. Ты?

В Кубинке я шагал с ним в одном взводе. Мы обнялись.

– Мне-то ещё повезло, – услышал я от Кирилла. – Недавно был в академии. Там сказали: никого из нашего выпуска в живых не осталось.

…“Самолёт” больше не выходил. Вместо него стали издавать журнал “За оборону”. Исполняющим обязанности редактора назначили меня.

Как-то связался с английским генералом, военно-воздушным атташе при посольстве Великобритании. Представитель союзников согласился рассказать об опыте противовоздушной обороны Лондона. В своей статье генерал пожелал успехов советским воинам в отражении налётов фашистской авиации на нашу столицу. С системой ПВО Москвы ознакомили и британского премьер-министра. “Теперь я понимаю, почему так мало пострадала ваша столица”, – сказал Уинстон Черчилль[4].

Особенно тревожно стало в Москве в середине октября 41-го. К столице стягивали воинские эшелоны из Сибири и с Дальнего Востока. Всех занимал вопрос: “Где Сталин?”. А он оставался в Москве – возглавлял Государственный комитет обороны, руководил действиями фронтов, обороной столицы. В ночь на 19 октября Сталин продиктовал памятный всем москвичам документ, коим в столице и прилегающих к ней районах объявили осадное положение».

Но уже 29 октября в столице заработал «Мюзик-холл». Об этом сообщила «Вечерняя Москва»: «Вчера днём была показана первая программа театра, состоящая из разнообразнейших эстрадных номеров и цирковых аттракционов. Кроме артистов эстрады выступили старейшие русские клоуны “Бим-Бом”, эксцентрики Буяковские, жонглёр Нази-Ширяй и др. Матч французской борьбы. Джаз-оркестр под управлением Волкова. Готовится программа “Американский цирк”, выдержанная в стиле американских цирковых представлений».

В том же номере «Вечёрки» говорилось о работе планетария и Ботанического сада, о реставрации Останкинского дворца и храма Василия Блаженного, сирени и ландышах, выращенных к Новому году для московских цветочных магазинов…

Незабываемый парад

Сталин и в государственном PR знал толк. Блестящей демонстрацией этого стал военный парад, проведённый на Красной площади 7 ноября 1941 года. Его очевидцем стал мой отец:

«В тревожный для столицы момент, когда руководство Редиздата ЦС Осоавиахима, бросив без призора все дела, в том числе и секретные, оказалось вдруг далеко от Москвы, а сотрудники Редиздата и его изданий остались без руля и ветрил, Бауманский РК КПСС назначил меня парторгом райкома по Редиздату, обязав заниматься всеми его делами.

Немецкая военная машина стояла у стен Москвы. И кто мог подумать, что в такой момент на Красной площади состоится традиционный парад в честь годовщины Октября?

Меня часто вызывали в райком и глубокой ночью. Так случилось и в ночь на 7 ноября 1941 года. На сей раз по особому случаю: секретари райкома А. М. Чистяков и Царегородцев вручали пригласительные билеты на военный парад. Мой билет – за номером 328.

Удивительно, но отца на парад пропустили, хотя нашу фамилию на пропуске исказили

Прямым ходом отправились на Красную площадь. На улицах сугробы, идти скользко. Темно. А трибуны уже заполнялись. Моя трибуна – правая, первая от Мавзолея.

Застыли стройные ряды войск. Площадь покрылась коркой льда. Каково будет шагать батальонам? Вот к сводному оркестру приближается военный дирижёр Василий Иванович Агапкин, человек высокорослый, грузный. Поскользнулся. К нему поспешили ассистенты – и тоже не удержались на ногах. К счастью, вскоре в воздухе закружили крупные хлопья снега, и толстый слой пуха укрыл площадь.

На трибуну Мавзолея Сталин поднялся в простой шинели, в фуражке. Было морозно, дул ветер. Микрофон едва слышно передал его слова: «Поддувает основательно…».

Иосиф Виссарионович обратился к Красной армии:

– Война, которую вы ведёте, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!

С Красной площади прямо на передовые позиции шли полки стрелковых дивизий, ополченцы, артиллерийский и зенитный полки, столичный флотский экипаж, кавалерийские части.

Когда проходили танки, предпоследняя боевая машина вдруг стала разворачиваться напротив Мавзолея. Развернулась – и… двинулась назад, к Историческому музею.

В чём дело? Для меня это долго оставалось загадкой, пока в 1949 году в Центральный дом литераторов не пригласили генерала Кузьму Романовича Синилова, военного коменданта Москвы. Рассказав, как готовятся и проводятся парады на Красной площади, он коснулся и того происшествия в ноябре 4I-го:

– Иосиф Виссарионович велел разобраться. Я опросил членов экипажа того танка, молодых ребят, только что окончивших училище. Ответ держал механик-водитель: “В училище мы накрепко усвоили закон – сам погибай, но товарищей выручай. Подходим к Мавзолею, а задняя машина сигналит: на выручку. Забуксовала на льду, отстала. Я и пошёл, не раздумывая, взять товарищей на буксир”. Доложил Сталину, и он поступок танкиста одобрил».

Всё для фронта, всё для победы

В начале 1942 года отца перевели на работу в «Совхозную газету» (в то время – печатный орган Наркомата зерновых и животноводческих совхозов СССР). Из «Зарубок на сердце»:

«Наша редакция разместилась в двух шагах от Красной площади. Я ведал отделом партийно-политической жизни, был избран секретарём редакционной парторганизации.

Мне повезло на деловое общение с героем войны Петром Васильевичем Волохом. Генерал-лейтенант танковых войск, человек отчаянной храбрости, умница, он был настоящим отцом солдатам. В Политуправлении Красной армии, куда я обратился в мае 1942 года, мне сказали:

– Выступить в гражданской прессе со всенародным почином? Генерал Волох подойдёт как никто другой.

И вот я в кабинете начальника Главного автобронетанкового управления по формированию и укомплектованию войск и частей Красной армии. Генерал внимательно выслушал меня и сказал:

– Крестьянский труд мне знаком сызмальства. Хотите, чтобы я напечатался у вас с призывом организовать всенародное соревнование за высокие урожаи, за повышение производства молока, мяса в помощь фронту? Дело нужное, подписываюсь обеими руками! Вы правильно назвали работников совхозного производства гвардейцами тыла.

В дни войны полеводы, трактористы, животноводы передавали государству денежные сбережения, семейные ценности на строительство самолётов и танков. На эту тему мне поручили подготовить очерк по материалам совхозов прифронтовой Тульской области.

В Тулу добрались ранним утром. В совхозном тресте мне предоставили бричку с запасом корма для лошади дня на три-четыре. Возница, бывший фронтовик с искалеченной ногой, исправно нёс немудрёную службу, и мы с рассвета дотемна перемещались из свиноводческого хозяйства в картофелеводческое, из зерноводческого – в царство овощных культур.

Как-то поутру ехали редколесьем. Возница первым услышал гул самолёта.

– Стой! – приказал он сам себе, тревожно вглядываясь в небо (сказалась фронтовая привычка). Гул нарастал, но самолёт мы не видели.

– Да вот он, тута! – прокричал возница. – Кажись, немец…

Сквозь редкие, но густо разросшиеся сучья деревьев я разглядел аэроплан. Он летел низко, по-над самой кромкой берёз. Мотор урчал хрипло, с надрывом. Машина летела прямо на нас. Точнее, не летела, а словно зависла в воздухе – так медленно перемещалась в воздухе. Правое крыло самолёта на пару мгновений заслонило нам солнце. Во всю ширину плоскости зияла дыра. На крыле увидели и звезду – опалённую, как бы изъеденную пламенем.

– Нашенский! Родимый наш, как же тебе досталось!

Это был знаменитый штурмовик Ил-2. Он возвращался с боевого задания. На нём и живого места не осталось, но сломить сказочную стойкость прославленного самолёта гитлеровцам не удалось. От счастья хотелось кричать “ура!” бесстрашному соколу.

Мы долго смотрели вслед удалявшемуся самолёту, пока он не скрылся из виду. Мы же свой маршрут завершить не смогли. В зерновом совхозе мне вручили депешу: “Немедля приезжайте в обком партии”. Там уведомили:

– В среду утром состоится торжественная передача работниками совхозов колонны танков гвардейскому танковому корпусу.

Торжества были намечены в берёзовой роще, в двадцати километрах от Тулы. Делегация Наркомата совхозов СССР выехала туда ещё сутками раньше. Мне на сборы оставались минуты. В обкоме предоставили “Эмку” [легковой автомобиль, производившийся на Горьковском автомобильном заводе с 1936 по 1942 год – Авт.].

На закате солнца мы въехали в берёзовую рощу. Это был огромный зелёный массив, тянувшийся на многие километры. Окрест было очень тихо, но за каждым кустиком, за каждым деревом ощущалось присутствие больших масс людей.

Поутру на полянах выстроились экипажи боевых машин. Костяк вновь сформированного корпуса составили его ветераны.

– Верим: вы с честью пронесёте знамя корпуса над полями сражений, – говорили представители совхозного производства, передавая танковую армаду прославленному соединению.

Командир корпуса был краток:

– Спасибо за подарок! Будьте уверены: мы вас не подведём!

Предоставляя слово отличнику боевой и политической подготовки, недавно призванному из сибирских краёв, генерал, глянув в бумажку, на секунду смутился, но затем с солдатской прямотой отчеканил:

– Выступает рядовой Жопкин.

До призыва этот солдат работал секретарём райкома партии. За какие-то провинности его отправили на фронт, где обладатель уникальной фамилии показал себя молодцом из молодцов. Без его превосходного выступления газетный отчёт был бы неполон. Как быть? Ведь из песни слова не выкинешь…

Пришлось пойти на откровенный разговор:

– Дорогой товарищ, вы столько лет были на руководящей работе, как же не поменяли фамилию?

– В нашей сибирской глубинке многие фамилии происходят от прозвищ. Такие иной раз попадаются, что хоть святых выноси! Но это считалось в порядке вещей.

Отчёт о митинге в лесу занял целый газетный разворот. Кроме репортажа были в нём четыре фотоочерка о храбрецах-танкистах из состава корпуса. В том числе о капитане N.

Через десяток дней я получил письмо из Вологодской области. Работница одного из местных хозяйств обнаружила в нашей газете статью о сыне-танкисте. “Сердечно благодарю, что помогли напасть на его след! Когда грянула война, я эвакуировалась из Винницкой области. Сейчас на Вологодчине, связь с сыном утратила. И вот узнала, что он жив и воюет. Помогите его разыскать!”.

Я обратился к генералу Волоху с просьбой сообщить адрес полевой почты, где служил капитан N, и генерал в моей просьбе не отказал.

Летом 1951 года мы с семьёй отдыхали на Северском Донце, близ города Изюма. 14-летний сын Валерий, хорошо изучивший окрестности, привёл нас на место былых боёв.

– Здесь, – показал он, – восемь лет назад разыгралось танковое сражение с участием командующего бронетанковыми войсками Юго-Западного фронта генерал-лейтенанта Волоха. Он находился в головном танке, руководил боем. Вражеский снаряд попал в машину, и весь экипаж погиб.