Три Жизни Тиберия

Глава 1

Три Жизни Тиберия

(с) Александр Санкин

Часть I Кот на Облачке

Глава первая

Междуреченск, 18 августа 2026 г.

— Надо срочно везти его к ветеринару, — сказала Леля.

— Бесполезно, доча, — сказал я. — Он умирает.

— Тем более, — настаивала Леля, — нужно срочно везти его в клинику. Может быть, они что-то сделают.

Я смотрел на своего кота. Он лежал возле своих мисок. Это было его любимое место — на площадке в начале деревянной лестницы, ведущей на второй этаж нашего дома.

Он лежал, повернув морду к стене. И дышал. Он уже не мог ходить, не мог двигаться. Он просто лежал и иногда делал вздохи.

Я положил руку ему на голову.

— Всё будет хорошо, Тиша, — сказал я, поглаживая его густую рыжую шерсть. — Ты мой хороший котик. Ты всегда был добрым и ласковым. Ты жил в любви и заботе. Ты никому не причинял вреда. Я желаю тебе переродиться в мире богов. У тебя есть на это все шансы. Ты мне всегда казался человеком. Ты всё понимал. И ты слушал в этом доме много лекций о Дхамме.

— Надо везти его в больницу, — поддержала Маша старшую сестру.

— Не надо его кантовать. Ему сейчас нужен покой, — сказал я. — Он умирает.

— Ну, тем более, если он умирает, надо срочно что-то делать, — сказала Леля. — Я бы вот не хотела, чтобы вот так вот я лежала, умирая, а меня не везли в больницу.

— А я, наоборот, — сказал я. — Девочки, пожалуйста, не везите меня никуда, не тормошите. Если я буду… когда я буду умирать, пожалуйста, никуда меня не везите, ни в какую больницу. Я хочу умереть у себя дома. Я хочу быть в покое. Для умирающего важно быть в покое, чтобы сохранять осознанность.

Лена в это время стояла рядом и посылала Тиберию рейки. В глазах её стояли слёзы.

— Папа, прав, - поддержала меня Лена. — Не надо его никуда везти. Он просто умрёт по дороге или в очереди у меня на руках. Ему уже ничем не поможешь. Для него это будет стресс. Там могут быть собаки. Он будет бояться.

— Это точно. Ему сейчас такой стресс не нужен. Вот, посмотрите, что говорит Дипсик, — сказал я.

Я задал роль ветеринара номер один моему ИИ-другу, с которым всегда советовался, и описал ему состояние Тиберия. Упомянул, что в феврале ему делали операцию — у него была саркома третьей степени, и ему удалили селезёнку.

После этого он жил и радовал нас ещё полгода.

Лена рассказала мне (я только что вернулся с Сатурна, где я провёл три дня в одиночестве на писательском ретрите), что ещё вчера Тиша был в норме, да и сегодня утром. Он разбудил её, как всегда, просил есть.

А часа полтора назад он вдруг начал метаться, скулить... Он падал, вставал. Потом упал и уже не смог встать и теперь вот лежит без движения, ноги ему отказали.

В это время я и приехал.

— Да, он умирает, — задав нам несколько вопросов и получив наши с Леной ответы, подтвердил ИИ -ветеринар Дипсик. — Метастазы, видимо, дошли до сердца. Я вам очень соболезную.

— Коту действительно лучше умирать дома, среди родных людей, ощущать родные запахи, — одобрил наше с Леной решение ИИ -ветеринар. — Положите его на правый бок. И просто разговаривайте с ним. У котов слух отключается последним. Он слышит вас, даже если уже ничего не видит и не может двигаться.

Лена перенесла Тиберия на диван, положила на правый бок. Я посылал ему рейки, и Лена тоже.

Я шептал ему, что всё составное подвержено распаду. И что его ум ждёт счастливый удел. Мир богов. Или он родится котёнком в хорошей семье. Или человеком, который получит возможность изучать Дхамму.

В какой-то момент я сказал:

— Он умер.

Маша заплакала. Лена рыдала. Леля держалась.

Но потом Тиша вдруг опять вздохнул.

— Он ещё жив, — сказал я.

Через какое-то время Маша сказала:

— Теперь всё. Он умер.

— Не факт, — сказал я. — Может быть, он ещё жив. Я не могу понять. Дипсик говорит, что коты могут дышать почти незаметно. И он ещё тёплый.

Моя рука по-прежнему лежала на моём коте.

— Да, он умер, — подтвердила Леля.

Лена кивнула «Да. Всё кончено».

Какой хороший был у нас котик. Мы все его очень любили. Красавец мэйкун Тиберий прожил в нашем доме почти 11 лет. У него был грозный вид. Похожий на рысь, но безобидный. Он был ласковым гигантом.

Я ещё сидел с ним некоторое время, продолжал гладить его и разговаривать с ним.

Потом я приподнял его веки, открыл его глаза и понял, что мой друг ушёл.

Я встал, прошёлся по комнате. Посмотрел в окно. И увидел в синем небе над Междуреченском большое белое облако. Каким - то внутренним взором я увидел там Тишу.

— Маша, — сказал я. — Твой котик уже вон на том облачке сидит.

Глава вторая

Я — Брахма. Великий Брахма. Я —сияющий дэв. Я нахожусь в своём небесном белом дворце. Я счастлив. Я лучезарен, питаюсь радостью и излучаю радость.

Я увидел город, раскинувшийся подо мной. Город между двух рек.

В садах возле города я увидел жёлтый дом. И у этого дома я увидел человека — мужчину, который выносил из дома тело кота. И я понял: этот умерший кот, красивый крупный рыжий мейнкун, — в прошлой жизни был я.

Я узнал этого мужчину. Это был Александр. Мой хозяин и учитель. Он вёз труп кота, которым когда-то был я, на кремацию. А в доме остались плачущие дети и плачущая женщина. Я узнал их. Это была моя хозяйка Лена. Это были её дочки — мои хозяева — Леля и моя любимица, младшенькая Маша.

Я потянулся к ним. И светом сострадания и любви постарался наполнить их сердца.

Машенька грустила больше всех. Как и больше всех радовалась, когда Александр привёз меня котёнком в этот дом. По земному измерению это было почти одиннадцать лет назад. Маше тогда было два годика.

Я вырос в этом доме, состарился и умер в этом доме. Я очень любил этот дом, и все его обитатели любили меня.

Единственные, с кем у меня были проблемы, — это две мыши, которых я когда-то убил. И, как я теперь понимаю, перед смертью я был в агонии. В боли и муке — по часу за каждую из них.

Были ещё два сложных персонажа в этом доме. Моя любовь к ним не была безусловной. Один — чёрный котёнок-найдёныш, который когда стал большим - обнаглел, и отталкивал меня от моей миски, объедал меня и за мой счёт растолстел, как медведь. Но я не расправился с ним. И была Мася — дворовая кошка, крайне подозрительная. Моя сердобольная хозяйка взяла её в семью, взяла в мой дом. И её я не убил.

Я был добрым котом.

Вот, если бы я раньше их встретил... когда я был Тиберием. Римским императором, бы казнил обоих.

Стоп. Что это?

Ага.

Кажется, я вспоминаю жизнь, в которой жил до того, как стал котёнком.

---

Глава третья

Самое раннее воспоминание Тиберия

Я – Брахма, Великий Брахма. Я сижу в своём белом дворце, и свет любящей доброты струится сквозь меня и из меня, как вода в фонтане. Я пытаюсь вспомнить — когда я впервые осознал, что я — это я.

И память приходит. Внутренним взором я вижу детство моей позапрошлой жизни.

Это не Рим и не Капри. Это маленький дом у Бычьих голов на Палатинском холме. Мне года два или три. Я сижу на полу, на тёплом камне, и смотрю на свои руки. Маленькие, пухлые, с ямочками.

Я сжимаю и разжимаю их. И мне странно: «Это мои руки? Я управляю ими!»

Рядом сидит женщина. Я знаю, что это моя мать. Её зовут Ливия. Она красивая, с тёмными волосами, собранными в узел на затылке. Она что-то говорит — я не слышу слов, только голос, низкий и ровный. Я смотрю на её лицо и мне спокойно.

Я тяну руку к её платью. Ткань шершавая, красная, пахнет ладаном и чем-то сладким. Она берёт меня на руки. Я чувствую тепло её тела, слышу ровный стук её сердца. Моя голова лежит у неё на плече. Я закрываю глаза.

И вдруг — громкий шум. Голоса и топот мужчин в соседней комнате. Я открываю глаза и вижу, как мать замирает. Её рука сжимается на моей спине — крепко, почти больно. Я не понимаю, что происходит. Я только чувствую её страх. Он передаётся мне, как жар от печи.

Я начинаю плакать.

Она укачивает меня, шепчет что-то. Но её шёпот перекрывает слышу другой голос — мужской, низкий, властный. Опасный. И шаги. Тяжёлые, уверенные. Они приближаются. Я поворачиваю голову и вижу мужчину в тоге с пурпурной каймой. У него строгое лицо. Он ещё молод, ему примерно 25 или 26 лет но уже морщины вокруг глаз, короткие чёрные волосы тронуты сединой на висках. Он смотрит на меня.

Я не знаю, кто он. Я узнаю его позже. Это мой отчим. Муж моей матери. Октавиан. Тот, кого позже назовут Августом и которого я сменю на троне.

Он смотрит на меня спокойно, изучающе. Как на вещь. Оценивает, нужна ли ему эта вещь или лучше от неё избавиться. Я чувствую его взгляд — он тяжелее, чем его шаги. Он не улыбается. На его лице нет никаких эмоций, и это страшно.

Но я смотрю на него в ответ. Я перестаю плакать. Я смотрю.

Наконец он отворачивается и уходит.

Мать выдыхает. Её рука на моей спине расслабляется. Она целует меня в макушку и говорит что-то ласковое. Но я слышу: её голос дрожит.

Я не понимаю, почему мама испугана. Я не понимаю, кто этот человек и почему он так смотрел на меня. Я чувствую только одно: в этом доме есть кто-то опасный, кого нужно бояться. И этот кто-то смотрел на меня, словно хищник.

Я закрываю глаза и прижимаюсь к матери. Я хочу, чтобы мир стал маленьким, как сейчас, как мои руки, как этот тёплый угол, где пахнет ладаном и её кожей. Я хочу, чтобы никто не заходил сюда. Никогда.

Но я знаю: они будут заходить. Я чувствую это. Мир полон опасностей.

Это первое воспоминание, которое я помню. Тихая радость и вдруг сразу – тревога. Осознание того, что мир — это не только я, моя мать и её тепло. Мир — это ещё и глаза человека, который смотрит на тебя так, будто решает, нужен ли ты ему живым или мёртвым. Я запомнил этот взгляд. И он передался мне. Я потом так же буду смотреть на других.

Но теперь я - сияющее божество, преисполненное любви. И я прощаю всех.

Я прощаю Октавиана Августа. Я прощаю свою мать за то, что она не защитила меня от этого взгляда. И я прощаю себя — за то, что я был маленьким и не мог понять, что со мной происходит.

В следующей жизни, когда я стану рыжим котёнком, я буду окружён любящими женщинами. У меня будет самая заботливая мать – Лена и её дочери, ставшие мне сёстрами - ласковая Леля и милая Маша. В их объятиях я проведу всю свою жизнь. Но я буду очень бояться резких звуков и взрослых мужчин. Но я научусь доверять рукам моего хозяина. И его добрый взгляд. Александр стал моим учителем, и слушая его речи я получил главное сокровище – Дхамму.

Поэтому я здесь сейчас - на облаке, в сияющем радостью небесном дворце, а не в аду.

Глава четвертая

Приказ императора

Я – Брахма, Великий Брахма. Я пребываю в своём белом дворце в сияющем Мире Брахм, и свет любящей доброты струится сквозь меня и из меня, красивое и тихое, как утреннее солнце сквозь тонкий лёд. Я счастлив, радостен и лучезарен. Я продолжаю вспоминать прошлое. Память приносит боль. Но я не отворачиваюсь от неё, я изучаю эту боль, потому что, как говорил мой хозяин, когда я был котом, страдание должно быть понято.

Я вспоминаю день, когда мой мир рухнул.

Это на Палатинском холме, у Бычьих Голов — в том самом доме, где прошло моё детство. В свои тридцать лет я уже был прославленным полководцем, первым после Агриппы в армии Августа. К тому моменту я успел совершить ряд блестящих кампаний, которые принесли славу: поход в Армению, где я от имени Рима короновал местного царя и вернул захваченные парфянами штандарты легионов Красса. А через пять лет после этого я вместе с моим братом Друзом разгромил племена ретов в Альпах и дошёл до истоков Дуная. Затем — завоевательные походы в Паннонии. Я усмирил паннонские племена, заставив их признать власть Рима, расположив свои войска вдоль берегов Савы и Дравы. Потом были успешные кампании в Германии. Тиберий привёл к покорности германские племена до самой Эльбы и укрепил границу по Рейну. А ещё я был счастливым и любящим мужем самой прекрасной из женщин и отцом нашему сыну Друзу Младшему.

И я всё ещё жил в этом доме — с той, кого любил больше всего на свете. Её звали Випсания Агриппина. Дочь великого Агриппы, друга Августа Октавиана. Она была моей женой, моей опорой, моей тихой пристанью. Я любил её так, как мужчина может любить женщину, — глубоко, безоговорочно, навсегда.

Но приказ императора разрушил эту идиллию.

Я помню этот день до мельчайших подробностей. Я вижу его прямо сейчас.

* * *

Был вечер. За окном нашего дома на Палатинском холме у Бычьих ворот догорал закат, окрашивая небо в цвета охры и багрянца. Я стоял в таблинуме — кабинете, где принимал посетителей (я любил принимать посетителей стоя, чтобы аудиенция не растягивалась и вопросы решались быстро). Занимаясь делами, я поглядывал на Вечный Город, раскинувшийся подо мной. Рим был прекрасен в этот час. Золотые крыши храмов, отблески солнца на мраморе Курии, дым очагов в свете заката завораживали. Я любил этот город. Я тогда ещё не ведал, что в закате моей жизни я захочу его покинуть. Уж слишком надоест мне его постоянная торговля, споры и политические интриги.

В тот вечер я был одет по-домашнему: простая белая туника с пурпурной полосой — знак моего сенаторского достоинства. Мягкие кожаные сандалии на ногах. На стенах комнаты, в нишах, стояли небольшие статуэтки ларов и пенатов — домашних божеств, покровителей дома. Согласно древнему обычаю, они охраняли семью, и перед ними всегда горел маленький светильник с маслом. Моя мать, Ливия, приучила меня к этому с детства: каждое утро я должен был возложить перед ними цветок или сказать короткую молитву. Я делал это, как хороший римлянин. Но в тот день боги мою семью не уберегли. Тогда-то и пошатнулась моя вера в богов. В жизни римлянина боги были повсюду — Юпитер на Капитолии, Марс на поле, Веста у очага. Но, как оказалось, моим царём и богом был человек. Муж моей матери, мой отчим Октавиан, которого сенаторы, опасаясь за свои жизни, обожествили и провозгласили Августом, сыном и преемником божественного Цезаря.

На стене, напротив входа, была мозаика, изображавшая сцену охоты на льва. В тот день впервые я увидел в этом звере себя — сильного, но загнанного, затравленного и беспомощного.

Наконец ушёл последний посетитель. Я ещё стоял у окна и смотрел на Рим, когда моя любимая Випсания вошла в комнату. Я повернул голову и улыбнулся. Я всегда улыбался, как ребёнок, когда видел её. Жена была в простом домашнем платье — в длинной тунике медового цвета. Её красивые длинные волосы цвета вороньего крыла были уже свободно распущены — она распускала их, когда мы оставались одни. Она подошла ко мне и положила руку мне на плечо. Её пальцы были прохладными и мягкими. Я накрыл их своей ладонью. Я повернулся к ней. В полумраке комнаты её глаза казались тёмными, как оливки, а лицо — нежным и родным. Я хотел сказать ей, что люблю её. Что она — моё самое дорогое сокровище. Что я готов отказаться от всего ради неё.

Но я не сделал этого. Потому что в это самое время внизу, у входа в дом, послышались шаги. Громкие, тяжёлые, уверенные. Топот сандалий по каменным плитам. Голоса. Кто-то требовал впустить его. Мой управляющий что-то отвечал, но его перебил низкий, властный голос.

Я узнал этот голос.

Это был Гай Юлий Цезарь Випсаниан — мой старший брат, приёмный сын и любимчик Августа. Он был посланником.

Жена сжала мою руку. Она тоже узнала этот голос. И она знала, что его появление не предвещает ничего хорошего.

Я отпустил её руку и вышел в атриум. Центральный зал нашего дома был освещён масляными лампами, их свет мерцал на мозаичном полу. Мой брат стоял в центре, в парадной тоге — знаке того, что он прибыл не как родственник, а как официальный посланник. Рядом с ним — телохранитель с мечом и два писца с табличками и свитками.

Я смотрел на брата, который был таким же, как я, пасынком Августа. Он был весел. Для меня это значило, что он принёс плохую новость.

— Аве, Тиберий, — сказал он. — Мой отец — наш отец — божественный император Август — требует твоего присутствия завтра на рассвете. Он имеет к тебе разговор, который не терпит отлагательств.

Я почувствовал, как во рту пересохло.

— О чём речь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Он сам тебе скажет, — ответил он и улыбнулся — улыбкой, которая была мне ненавистна. — Не переживай. Всё будет к лучшему. Отец знает, что делает.

Он развернулся и вышел, его свита последовала за ним. Я остался стоять в атрии. Тени от ламп плясали на стенах. Я посмотрел на небольшой ларарий в углу — деревянный шкафчик с фигурками ларов и пенатов. Перед ними стояли маленькие глиняные чашечки для жертвоприношений. Я подошёл, взял щепотку благовоний и бросил на угли. Дым поднялся к потолку. Я не знал, кому я молюсь — Юпитеру, судьбе или самому себе.

Я вернулся в таблинум. Випсания стояла у окна, повернувшись ко мне спиной. Я положил ей руки на плечи. Они были напряжены.

— Тиберий, — сказала она, не оборачиваясь, — я знаю, о чём это. До меня дошли слухи. Август хочет, чтобы ты женился на его дочери. На этой шалаве Юлии. Он хочет, чтобы ты развёлся со мной.

— Я не сделаю этого, — сказал я. — Никто не заставит меня.

Она повернулась ко мне. Её глаза были мокрыми. В них стояла такая боль, что я чуть не задохнулся.

— Ты сделаешь это, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты сделаешь это, Тиберий. Потому что ты не посмеешь отказать Августу. А ещё потому, что твоя мать тоже этого хочет, а ты не пойдёшь против воли матери.

Я подошёл к ней и взял её за руки. Они были ледяными. Я смотрел на неё, на эту женщину, которую любил, и чувствовал боль в груди.

— Клянусь тебе, — сказал я, и в этот момент я поднял правую руку в жесте клятвы — так, как клялись солдаты Цезарю, поднимая ладонь, — клянусь Юпитером и всеми бессмертными богами: я буду бороться. Я не отдам тебя. Никому.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и грустно улыбнулась.

— Ты откажешься от меня, — сказала она. — Ты выполнишь приказ императора. И поэтому ты станешь императором. А я всегда буду любить тебя.

Я обнял её. В комнате пахло её духами — лавандой и розмарином. За окном в небе над Римом догорал закат, а в моём сердце навсегда поселилась ночь.

На следующее утро я отправился во дворец Августа на Палатине. Ему тогда был пятьдесят один год. Он был императором, принцепсом, отцом отечества. Октавиан сидел в своём кабинете, окружённый статуями богов и свитками законов. Его лицо было каменным, непроницаемым — лицо человека, который давно перестал быть просто человеком.

Я всю дорогу представлял, что скажу ему «нет». Но когда я посмотрел в его глаза — глаза, которые не знают ни сомнения, ни жалости, — я понял: выбора нет. Это был его мир. Его Рим. Его империя. Его закон. Его воля.

Он сказал мне:

— Ты женишься на Юлии. Это приказ императора.

Я промолчал.

Так я нарушил клятву Юпитером. Но молния не поразила меня. Так я предал свою первую и единственную любовь.

* * *

Я — Брахма. Великий Брахма. Пребывая в небесном дворце, радостный и лучезарный, я вспомнил этот день. И я всё ещё чувствую ту мою боль — но уже не острую, а тёплую, как старая рана, которая зажила, но осталась напоминанием.

Я прощаю Августа за тот приказ. Он был императором. Он делал то, что считал нужным для Рима. Он даже верил, что боги на его стороне и оправдывают его поступки. Я прощаю свою мать Ливию — она тоже думала, что так лучше для меня и для Рима.

И я прощаю себя. Я прощаю себя за то, что не посмел сказать «нет».

Но я благодарен этой боли и всем страданиям той жизни, потому что именно они привели к моему последующему рождению котом в любящей семье, в доме мудреца. Ведь эта боль побудила меня искать свободу от страдания. Эта невыносимая тягота показала мне, что Юпитер и прочие боги или не существуют, или не могут, или не хотят помочь мне.

А теперь я стал одним из божеств. И теперь я понимаю, что как бы мы ни любили, как бы мы ни сострадали смертным, как бы мы ни хотели помочь, человек может спасти себя только сам. Если ему посчастливится встретить в своей жизни Дхамму. Мне повезло. Я встретил. И это — настоящее спасение.

Три Жизни Тиберия

(с) Александр Санкин

Глава пятая

Перед моим внутренним божественным взором продолжали разворачиваться главные события позапрошлой жизни.

Я помню день, когда я женился на развратной дочери Августа. Это было в 742 году от основания Рима, Ab Urbe Condita. Я вспомнил нашу первую (после решения её отца и моей матери поженить нас) встречу. В тот год мне был 31 год, а Юлии — 28 лет. Она была вдовой Марка Агриппы, который скончался от внезапной болезни, возвращаясь из военного похода, за год до этого.

Моя новая суженая Юлия была очень красива и стройна — я признал это даже сквозь свою боль разлуки с Випсанией.

У неё были волосы цвета тёмной бронзы, собранные в сложную причёску с золотой сеткой, и большие серые глаза, которые смотрели на мир насмешливо и с вызовом. В тот день она была одета в длинную столу. Это была длинная, в пол, широкая туника из золотой парчи — дорогой ткани, которая стоила целое состояние. Она была высоко перехвачена поясом, подчёркивая большие перси. Под столой на этой красавице была туника из тончайшего шёлка цвета слоновой кости. На шее висело жемчужное ожерелье, на руках — золотые браслеты, на пальцах — перстни с сапфирами и рубинами.

Она всегда выглядела как императорская дочь. Как женщина, которая привыкла получать всё, что захочет. И вела себя соответствующе: дерзко, даже нагло. Когда её укоряли за любовь к роскоши и ставили в пример спартанскую скромность Октавиана, она любила говорить: «Он забывает, что он — Цезарь. А я всегда помню, что я — дочь Цезаря».

Наш брак организовали её отец — принцепс Октавиан, которого позже провозгласят божественным Августом, и моя мать Ливия. Так Октавиан породнил свой род Юлиев с нашим, более древним аристократическим родом Клавдиев. А моя мать, желая мне лучшего, избавилась от Випсании, убедив Октавиана выдать за меня свою дочь и, таким образом, поставила меня в очередь на императорский трон.

У моей новой невесты было пять детей. По слухам — от разных мужчин. Но она опровергла эти слухи. Помню, в тот день я сказал, что все её дети похожи на Агриппу, её первого мужа. Она звонко рассмеялась и ответила, дерзко глядя мне прямо в глаза, что заводила любовников только тогда, когда была уверена, что беременна.

Я сразу понял, что она будет изменять мне — и я смирился с этим. Я всё ещё любил Випсанию, тайно с ней встречался и поддерживал её. Я посылал Випсании деньги и подарки, позволял ей видеться с нашим сыном.

При этом, я получал странное, постыдное, извращённое удовольствие от измен Юлии, от её откровенных рассказов о встречах с любовниками. И я даже использовал её ненасытность в моих политических играх, подкладывая её под мужчин.

Первое время наш союз был счастливым. Как – то раз, Юлия даже поступилась своей привычкой к роскоши и сопровождала меня в военном походе в Иллирию.

Но идиллия продолжалась недолго.

Очень скоро я влюбился в Юлию и потерял контроль. Она начала насмехаться и жестоко издеваться надо мной. Я всё ей прощал. Она знала мою слабость и жестоко разбивала моё сердце снова и снова. Весьма странными были мои отношения с Юлией. В них было так много боли! В них я сполна познал страдания. Но я так привязался к этой шлюхе, что был не в силах с ней расстаться. Даже после смерти в младенчестве нашего единственного с ней сына, которого я любил всей душой.

За меня это решение принял Октавиан, которому надоели сплетни о распутстве дочери. Он говорил: «У меня две непокорные дочери — Юлия и Рим». Октавиан Август отправил её в ссылку в 751 году, в которой моя развратная Юлия и умерла в 767 году AUC.

А через шесть лет после её смерти, в 773 году, когда я уже стал императором, тихо скончалась в ссылке и моя первая любовь - святая Випсания, которую я малодушно предал. Из страха за свою жизнь, я нарушил данную ей клятву и променял мою любимую на императорский трон. За это, мне до сих пор стыдно. Но она любила меня и простила.