Маршрут отхода
Монокуляр.
Прошёл сорок метров поперёк склона.
И только тогда поднял прибор к глазам.
Дверь сарая открыта.
Во дворе никого.
Второй сделал правильную вещь.
И этим всё усложнил.
Он не пошёл наверх выяснять, что случилось.
Не крикнул.
Не включил фонарь.
Ушёл со двора в мёртвую зону за стеной сарая и стал спускаться вдоль неё к дороге.
Задача у него поменялась.
Теперь нужно было не найти человека.
А уйти с территории и доложить.
Понял он это примерно за те же пятнадцать секунд, за какие Лиам понял своё положение.
Всё правильно.
И именно поэтому он должен был погибнуть.
Потому что шёл по земле, которую видел один раз.
Ночью.
А Лиам прошёл её четыре тысячи раз.
Ручей уходил с террасы по двухметровой ложбине, заросшей ольхой.
Шёл почти параллельно дороге, метрах в шестидесяти восточнее.
С дороги его было не видно.
А за шумом воды — не слышно.
Лиам пошёл по ручью.
Быстро.
Хватаясь за стволы.
Вода по голень.
Монокуляром он не воспользовался ни разу.
Не понадобилось.
Внизу он вышел ниже второй решётки для скота минуты на три-четыре раньше, чем осторожный человек, спускающийся ночью вдоль стены, вообще мог туда добраться.
Машина стояла в кармане у самого шоссе, за деревьями, носом к выезду.
Тёмно-серый Ford Kuga.
Прокатный.
Лиам укрылся за ней среди деревьев.
И ждал.
Мужчина быстрым шагом спустился по последнему отрезку дороги.
Оружие поднято.
Открыл дверь.
Поставил одну ногу внутрь.
Тогда Лиам его и взял.
И сразу всё пошло не так.
Не катастрофически.
Но не так.
Он схватил мужчину и развернул.
Голова ударилась о край дверной стойки.
Со всем весом Лиама.
И с большей долей страха, чем Лиам собирался в это вкладывать.
Звук был такой, будто битой ударили по камню.
Мужчина сполз по борту машины и сел на мокрые листья, вытянув ноги.
Глаза открыты.
Лиам забрал оружие.
Опустился рядом.
— Кто вас послал?
Мужчина посмотрел на него.
Один зрачок был неправильный.
— Кто вас послал?
— Два-шесть, — сказал тот.
Довольно чётко.
Английский выговор, юго-восток.
Больше ничего.
— Два-шесть… выходит. Из сети в ноль шесть.
Он медленно моргнул.
— Окно… ноль четыре — ноль шесть. Постоянное.
— Кто вас послал?
— Задание.
— От кого?
— Не…
Рука чуть поползла по земле, будто искала что-то, что он куда-то положил.
— Не знаю.
— Какое задание?
Губы некоторое время шевелились.
— Ты, — сказал он.
Лиам ждал продолжения.
Продолжения не было.
Он ждал ещё чуть больше двух минут.
Потом человек перестал быть человеком и стал телом.
И между первым и вторым не случилось ничего полезного.
Лиам сел на пятки в мокрые листья.
Снова начинался дождь.
Он же держал его.
Мужчина был жив.
В сознании.
Готов отвечать.
Целую минуту — а позывной, время выхода из сети и рабочее окно были ничтожной частью того, что можно было взять.
А Лиам потратил эту минуту на то, чтобы четыре раза разными словами задать один и тот же вопрос.
Потому что пять лет этим не занимался.
Потому что испугался.
Потому что впечатал голову человека в дверную стойку со всей силы, какая у него была.
Лиам стоял на коленях и смотрел на цену собственной ошибки.
Не смягчая её.
Потом поднялся.
И обыскал карманы.
Снаряжение рассказало больше, чем оба владельца.
Оружие — ничего особенного.
Два девятимиллиметровых пистолета с резьбой на стволе.
Глушители.
Приличные коммерческие модели.
Номера сбиты.
Монокуляр хороший, но трёхлетний.
Такой мог купить кто угодно.
Аптечки — другое дело.
У каждого на поясе плоский подсумок.
Внутри запечатанный жгут.
Давящая повязка.
Пакет марли.
Всё одной модели.
Из одной партии.
Такое выдают.
Сами такое не покупают.
На упаковке каждого жгута маркером написан срок годности:
10-27-27.
Месяц.
День.
Год.
На этих островах никто так дату не пишет.
И в Европе тоже.
В кармане куртки три энергетических батончика в обёртке, которую Лиам последний раз видел в сухом пайке в Иордании.
Телефон.
Пустой.
Ни одного звонка.
Одно приложение, которое открывается по отпечатку пальца.
В кармане двери — договор проката.
Аэропорт Инвернесса.
Машину получили во вторник в 15:40.
Оплата картой на имя человека, которого, скорее всего, не существовало.
Вторник, после обеда.
Лиам стоял среди деревьев под дождём и считал.
Результат ему не понравился.
Шестьдесят один день назад Клэр подписала заказ.
Шесть смен, три через четыре.
Журнал перемещений.
Подсчёт ворот.
Терпение, которое стоило настоящих денег и никуда не торопилось.
А через шесть дней после того, как этот человек уехал в Инвернесс и дальше домой, двое других уже забирали машину в том же аэропорту, чтобы подняться по A835 и приехать убить Лиама в окно между четырьмя и шестью утра.
Шестьдесят один день терпения.
А потом неделя.
Так не выглядит один человек, который передумал.
Лиам видел достаточно организаций, которые передумывают.
Это выглядит иначе.
Это было похоже — и дальше этой мысли он пока пойти не мог, стоя утром в лесу рядом с мёртвым человеком у колёсной арки, — на то, что два разных человека узнали друг о друге.
Закончил он к половине восьмого.
Поднял машину по дороге к дому.
Впервые за пять лет там оказалась чужая машина.
Второго пришлось стаскивать со склона на санях, связанных из проволоки для забора и секции ограды.
Иначе тело по такой земле сто сорок метров не спустить.
Лиаму был сорок один год.
Во рту кровь.
И он не спал с двух.
Обоих он занёс в дом.
Сначала сделал необходимое.
Коричневый конверт.
Одиннадцать фотографий.
В машину.
Карта памяти с материалами Нейсмита.
Ноутбук.
Два телефона.
Блокнот.
Деньги из банки на полке.
Два паспорта из-под третьей половицы от окна.
Один настоящий.
Второй — нет.
И действителен ещё четыре года.
Документы на пикап.
Их он позже в тот же день сжёг отдельно — по причинам, которые сам не вполне мог бы защитить.
Потом прошёлся по остальному.
И почти ничего не нашёл.
Вот что поразило.
Он ходил по комнате с сумкой.
Мысль ему не нравилась.
Но всё равно пришла.
Пять лет.
А сумка слишком большая.
Он вышел в сарай.
Ворота для Кэмеронов были готовы.
Лежали на козлах.
Болты стоят.
Диагональ правильная.
Он несколько секунд смотрел на них.
Потом подошёл к верстаку.
Развернул скатку с инструментом.
И посмотрел.
Из четвёртого кармана достал стамеску с косой фаской, шириной три четверти дюйма.
Сточена так, что над заплечиком осталось дюйма два стали.
Самшитовая ручка потемнела до цвета старого мундштука.
Трещина пошла по ней ещё до рождения Лиама.
Кто-то, кто умел делать такие вещи, когда-то стянул её медной проволокой.
У кольца почти стёрлось клеймо мастера.
А ниже были выбиты две буквы.
Криво.
Не по центру.
Плохо.
Так выбивает человек, который торопится.
Лиам положил стамеску во внутренний карман пальто.
Остальной инструмент свернул обратно.
Оставил на верстаке.
И вышел.
Сначала дизель.
Потом керосин.
Сарай тоже.
Потому что он был пристроен к дому.
Потому что там стоял верстак.
Потому что на всём там остались следы его рук за сорок одни ворота.
Работая, он думал.
Причины были практические.
Он мог бы изложить их вслух кому угодно.
В этом доме осталось пять лет его жизни.
Отпечатки на каждой поверхности.
Волосы в каждом углу.
Весь уклад — в золе печи, в поленнице, в коробке квитанций за четырнадцать месяцев.
Два тела.
Один человек не закопает их днём в торф.
И нельзя оставить их в доме, куда обязательно кто-нибудь придёт.
И ещё одно.
Пока на этой террасе стоит дом, существует место, где можно найти человека.
Его уже однажды нашли.
А надёжнее всего добиться, чтобы следующие двое поднялись по дороге к пустоте, —
сделать так, чтобы наверху и правда ничего не было.
Всё это было правдой.
В восемь утра Лиам стоял во дворе.
За спиной серебрилось озеро.
Дым из трубы поменял цвет.
Потом перестал быть дымом из трубы.
Лиам ничего не сказал.
Внутрь не вернулся.
Там не осталось ничего, что ему было нужно.
Фонарь в окне погас одним из первых.
Он это заметил.
И заметил, что заметил.
Потом сел в прокатную машину.
В последний раз спустился по своей дороге.
Проехал обе решётки для скота.
Повернул на юг.
В зеркало не посмотрел.
Пришлось сознательно решить не смотреть.
И это его разозлило.
Связь появилась на вершине перевала.
Лиам встал в кармане для разъезда.
И в десять минут десятого позвонил ей.
— Лиам.
— Они пришли сегодня утром. Двое. Между четырьмя и шестью.
На линии секунду стояла полная тишина.
Потом Клэр включилась в работу.
Быстро.
— Ранен?
— Нет.
— Ранен. Где?
— Лицо. Ерунда.
— Где они сейчас?
— Их больше нет.
— Оба?
— Оба.
— На них или на земле осталось что-нибудь твоё?
— Нет.
— Дом есть?
— Нет, — сказал Лиам.
Пауза вышла чуть длиннее первой.
— Хорошо, — сказала Клэр. — Правильное решение. И я хочу, чтобы ты знал: я посоветовала бы тебе то же самое. На чём едешь?
— На их машине.
— Давно она у тебя?
— Час.
— Тогда у тебя есть время до пропущенного выхода на связь. Если у них двухчасовой цикл, ты его, возможно, уже потратил. Доезжай до Инвернесса. Оставь машину на долгосрочной стоянке аэропорта, талон на приборной панели. К терминалу не подходи. От торгового парка ходит автобус.
Она говорила на ходу.
Он слышал, как хлопнула дверь.
— Не лети. Ничего не арендуй. В Инвернессе на поезд не садись. Садись в Перте. Чистые документы есть?
— Один комплект.
— Езжай по ним, не по своим.
— Клэр.
— Да?
— У них было своё задание. Это не те, кто за мной смотрел. Между ними неделя — и шестьдесят дней совершенно другого темперамента. Не могу совместить одно с другим.
Она ответила не сразу.
А когда ответила, голос изменился совсем чуть-чуть.
Потом Лиам много будет думать об этой перемене.
Сейчас сделать с ней он ничего не мог.
— Нет, — сказала она. — Не сходится. Повтори мне это в Лондоне. Медленно.
— Это были не твои.
— Не мои.
Пауза.
— Лиам, скажу предельно ясно. На том склоне у меня был один человек. Он фотографировал, как ты носишь воду. Домой его отправил ты, а я в тот же вечер закрыла заказ. То, что сегодня утром поднялось по твоей дороге, поставила туда не я. Мне об этом не сообщали. И мне нужен один день, чтобы понять, что это значит, прежде чем я скажу что-нибудь ещё. Потому что прямо сейчас я могу предложить четыре объяснения. Три окажутся догадками. А ты потом будешь носить в голове все четыре.
Лиам обдумал это.
Внизу дорога шла между двумя озёрами.
В миле от него навстречу поднимался лесовоз.
А в двадцати двух милях к северу над террасой у Лох-Ассинта поднимался дым, на который до второй половины дня никто не обратит внимания.
— Мне жаль, что так с домом, — сказала Клэр.
Он не ответил.
— В пятницу, — сказала она. — Лондон. Я найду место.
— Хорошо.
— Лиам…
— С чего мне начинать? — спросил он.
Глава пятая. Кеннингтонский протокол
В Перте он на поезд не сел.
Оставил Kuga на четвёртом уровне долгосрочной стоянки аэропорта Инвернесса, талон на приборной панели, прошёл через рощу к кольцу и сел на автобус до города. Там пересел на другой, до Авимора, и два часа просидел в кафе у станции — спиной к стене, лицом к двери.
На поезд он там тоже не сел.
В половине пятого поймал попутку на A9. Женщина развозила сантехнику и ехала в Данкелд. Шестьдесят миль она рассказывала, как её сын учится ремеслу, и не задала Лиаму ни одного вопроса.
В Перте он прошёл мимо вокзала не останавливаясь.
Сел на ночной автобус на Леонард-стрит.
Заплатил наличными.
Имени не спросили.
Дорога заняла одиннадцать часов.
Четыре из них он спал — урывками, просыпаясь всякий раз, когда автобус переключал передачу.
Клэр сказала: Перт.
Он доехал до Перта — и не сделал там того, чего от него ждали.
Ещё не додумав собственное решение, Лиам понял: Клэр понадобится примерно минута, чтобы восстановить его маршрут.
И она останется довольна.
Виктория.
Пятница, половина восьмого утра.
Он вышел из автовокзала и на миг остановился в дверях.
Лондон прошёл мимо него.
Пять тысяч человек двигались в четырёх направлениях, опустив головы, и у каждого перед грудью светился экран.
Лиама не было здесь пять лет.
Дело было не в количестве людей.
Про людей он знал.
Дело было в том, что никто ни на что не смотрел.
Он пошёл на восток пешком.
До встречи оставалось больше четырёх часов, и ему хотелось проверить, что помнят ноги.
Проверяться, нет ли хвоста, он не собирался.
Поднялся к Виктория-стрит, свернул на Страттон-Граунд, у киоска купил ненужную газету. Вышел на Хорсферри-роуд.
И где-то между Хорсферри-роуд и рекой поймал себя на том, что уже четыре раза без видимой причины сменил направление, дважды останавливался в дверных проёмах, где в стекле видна улица за спиной, и с Грейкоут-плейс ведёт серую Astra.
На мосту он на минуту остановился и посмотрел на воду.
Навыки вернулись так, как возвращается язык.
Не вспоминаешь.
Он просто снова при тебе.
Изменилось другое.
Мир, для которого эти навыки были нужны.
В 2019 году на этом маршруте было, наверное, два десятка камер.
Теперь — три-четыре сотни.
Большинство на частных домах.
Половина подключена к чему-то, что не спит никогда.
И наличные почти вышли из обихода.
Газету Лиам хотел купить за пятифунтовую банкноту. Продавцу пришлось лезть в пакет под прилавком за сдачей.
Пока искал, он посмотрел на Лиама.
И запомнил его.
А всю профессиональную жизнь Лиама наличные существовали ровно для того, чтобы тебя не запоминали.
Пока он таскал воду вверх по склону, мир успел вывернуться наизнанку.
Лицо тоже не помогало.
Рану он заклеил сам — пластырными полосками из аптеки Boots в Авиморе. Держалось неплохо.
Но за ночь синяк проявился целиком: фиолетовый уже отдавал в зелень и расползся на всю левую половину лица.
В Лондоне на него никто не смотрел.
Ещё одно отличие.
В Ассинте с таким лицом к воскресенью он стал бы единственной темой разговоров в трёх долинах.
Здесь за час мимо прошли две тысячи человек, и никто даже не взглянул.
Лиаму это почему-то не очень понравилось.
Что было неразумно.
Он это отметил.
И отложил.
Квартира была на третьем этаже пятиэтажного кирпичного дома у Кеннингтон-роуд.
Наружные галереи.
По четыре квартиры на площадке.
Дом построен году в 1974-м, отремонтирован где-то в 2006-м и с тех пор, похоже, его никто не трогал.
Клэр оставила ключ у газетчика на углу.
В конверте.
На чужое имя, под которым Лиам дважды работал в Софии.
Лифтом он не пользовался — поднялся пешком.
Открыл дверь.
Закрыл за собой.
И несколько секунд стоял в прихожей.
Два выхода.
Входная дверь — на галерею.
Кухонное окно — на плоскую крышу над площадкой для мусорных баков. Оттуда четыре фута до стены хозяйственного двора, потом переулок, который выходит на главную улицу в восьмидесяти метрах севернее фасада.
Лиам проверил окно.
Механизм был смазан.
Не недавно.
Но когда-то его смазал человек, который думал о том же, о чём сейчас думал Лиам.
Окна гостиной смотрели на восток, на задние фасады соседней улицы.
Сорок метров.
Шесть окон.
Жалюзи опущены — люди ушли на работу.
Кухню не видел никто.
Напротив входа — поликлиника, до шести.
Мебель:
серый двухместный диван;
стол;
четыре разных стула;
кровать без изголовья, матрас в защитном чехле;
телевизор.
В кухонном ящике четыре меню доставки.
Два ресторана уже закрылись.
Зарядка с таким штекером, каким в этой стране не пользуются лет десять, — кто-то забыл её, наверное, году в 2013-м.
В шкафчике в ванной — только бритва и початый блистер антигистаминных.
На столе, ровно по краю, в линию:
аптечка;
пакет с одеждой его размера;
одноразовый телефон в коробке;
четыреста фунтов в банковском конверте.
Все купюры лежат в одну сторону.
Лиам сел на один из стульев.
И одиннадцать минут не двигался.
Клэр пришла в двенадцать.
С двумя пакетами продуктов.
Открыла дверь своим ключом и остановилась, увидев его лицо.
— Господи, Лиам.
— Неглубоко.
— Четыре дюйма.
Она поставила пакеты на кухонную стойку, подошла, взяла его за подбородок и, не спрашивая, повернула лицом к окну.
Секунды четыре внимательно смотрела на рану.
Отпустила.
— Сам?
— В Boots.
— Неплохо. Шрам всё равно останется. Надо было медицинским клеем.
Она вернулась к пакетам.
— Сядь, пока не упал. Когда ты последний раз ел что-нибудь не из автомата?
— В среду.
— Понятно.
Она сделала ему сэндвич с беконом.
Лиам съел половину.
Через четыре минуты — вторую.
Потом почти весь второй сэндвич.
Клэр ничего не сказала.
Поставила чайник и, пока он закипал, стояла, прислонившись к столешнице.
— Авимор.
— Да.
— И там на поезд тоже не сел.
— Нет.
— Хорошо.
Она достала две кружки.
— Сколько не спал?
— Со среды.
— Тогда трудное обсудим сейчас, а потом ты спишь. Завтра ты начнёшь тупеть, а я предпочитаю, чтобы ты тупел в одиночестве.
Налила чай.
— Всё равно ближайшие пять дней ты никуда не поедешь. С таким лицом.
— Пять дней.
— Пересечёшь границу — камера снимет лицо, и оно одиннадцать лет пролежит в системе. Через пять дней синяк будет выглядеть так, будто ты неудачно упал.
Она поставила перед ним кружку и села напротив.
— Мне это тоже не нравится. Но так надо.
С собой у неё была папка.
Открывать её она пока не стала.
— Я разделю всё на три части, — сказала Клэр. — И каждый раз буду говорить, в какой мы сейчас. Иначе следующие шесть недель ты будешь гадать, где я уверена, а где нет.
— Давай.
— То, что я знаю. В конце сентября Майя была жива и шла через двор какого-то здания в стране на Адриатике. Это фотографии. Ты их уже разобрал, повторяться не будем. Была программа под названием Zero Point. Работала с две тысячи девятого по четырнадцатый. Наша, совместная с американцами. Её закрыли документом, который я читала. Но закрытие не было закрытием. Это я знаю, потому что у меня есть три документа, датированные позже 2014 года. Если бы программу действительно закрыли, их бы не существовало.
— Что она делала?
— Делала некоторые вещи читаемыми.
Клэр повернула кружку на столе.
— Тебе нужен общий вид, а не механизм. Вид такой. В мире лежит огромное количество перехваченного трафика, который никто не может расшифровать. Государства держат его на хранении. Не только государства. Большую часть никто никогда не прочтёт. Zero Point позволяла вскрыть какую-то его часть.
— Какую часть?
— Не знаю. А кто назовёт тебе цифру, тот тебе что-то продаёт.
Она подняла глаза.
— Вот что важно. Это работает задним числом. Речь не о том, чтобы послушать телефон министра в следующий вторник. Это может попробовать кто угодно. Речь о том, чтобы открыть сообщение, отправленное в 2013-м. Или в 2016-м. Или прошлой весной. Потом. Не торопясь. Когда оно вдруг понадобится.
Лиам какое-то время думал.
— Значит, им даже не обязательно что-то делать.
— Нет.
— Достаточно, чтобы люди верили, что они могут.
— Да.
Клэр дала этой мысли повисеть.
— Поэтому я не могу дать тебе бумагу с чьим-нибудь именем. Я могу назвать одиннадцать человек в трёх странах, чьи карьеры вдруг свернули так, что никто не смог этого объяснить. Но не могу доказать, что хоть в одном случае дело было именно в этом. И они сами тоже не могут.
Она посмотрела на него.
— В этом и смысл. Человеку даже не обязательно знать, что с ним сделали. В этом вся прелесть системы. Я два года на неё смотрю, и у меня до сих пор холодеют руки.
Она помолчала.
— Теперь то, во что я верю.
— Давай.
— Люди, которые держат твою сестру, — не государство, не организованная преступность и не чужая разведка. Внутри нашей конторы есть их люди. Внутри американской — тоже. И как минимум двое в одной европейской организации — её я не назову, потому что насчёт второго пока только догадываюсь. Их немного. По моей рабочей оценке, от девяти до пятнадцати на уровне тех, кто решает. И куда больше тех, кто работает на фирмы, которые работают на них, — и понятия не имеет, частью чего стал.
— Как Нейсмит.
— Как Нейсмит. И, наверное, как те двое, что поднялись по твоей дороге. На своём уровне.
— Они были не из Merrow.
— Нет.
Она вдохнула.
— Со вчерашнего утра я занималась только этим. Расскажу всё, что есть. А есть немного. В середине августа я подписала заказ на частное наблюдение за тобой. До той ночи, когда я поднялась к тебе, прошёл шестьдесят один день. Заказ мой. Деньги шли по статье, которой распоряжаюсь я. Увидеть её могли четыре человека на всём свете. Трое сидят в бухгалтерии в Слау.