Последний из Отряда 731

Лебедева спросила тихо:

– Сроки?

– Сегодня восемнадцатое. Завтра ночью переходим границу. Дальше – марш к Харбину. Проводник будет, китаец. Придет вечером.

Родионов поднял руку:

– Я ловил переговоры. «Накамура», «Харбин» – это они. Готовятся к эвакуации. Если верить радиограмме, им нужно двадцать четыре часа с момента приказа, чтобы запустить распыление.

– Значит, у нас меньше времени, чем думали. – Кравченко посмотрел на Лебедеву. – Гермобоксы готовы?

– Да. Два бокса. Сухой лед заложу перед выходом, хватит на трое суток.

– Гордеев?

– Тол просушу к вечеру. Мины есть, гранаты в норме. Детонаторы проверю.

– Семенов?

– Карту изучил. Проводник покажет тропы, но общее направление знаю. Гаолян, рисовые поля, потом Харбин. Днем не идти – сдохнем от жары. Только ночью.

– Родионов?

– Рацию настроил. Ловлю японцев, но наша связь – через тип два. Дальность – километров тридцать, не больше. Если уйдем далеко – молчим.

Кравченко кивнул. Короткая оценка сложилась в голове сама собой. Лебедева – хрупкая с виду, но стержень есть, не сломается. Гордеев – надежен, как скала, но возраст и вес… В жару ему будет тяжелее всех. Семенов – в своей стихии, такой не пропадет. Родионов – молодой, но голова варит, технарь от бога. Проводник – пока неясно.

– Вопросы? – спросил он.

Вопросов не было. Только тишина и комариный звон.

– Тогда готовьтесь. К восемнадцати ноль-ноль все должно быть упаковано. Вечером будет проводник, ночью – выдвижение.

Он отпустил их коротким жестом. Гордеев подхватил ящик с толом и пошел к землянке. Лебедева скрылась в лазарете. Семенов уселся тут же, у палатки, развернул карту и углубился в ее изучение. Родионов побежал к своей рации – ловить эфир дальше.

Кравченко остался один.

Он достал кисет, свернул еще одну цигарку. Руки делали это автоматически, а мысли уже были там – в Маньчжурии. Он прокручивал в голове маршрут, возможные засады, варианты отхода. Потом подумал о группе.

Лебедева… За ней надо будет присматривать. Не потому, что слабая – наоборот, слишком сильная. Такие ломаются сразу и насмерть, когда ломаются. Гордеев потащит на себе полгруппы, если понадобится, и сдохнет, но не бросит. Семенов – волк-одиночка, но в группе работает четко, как часы. Родионов – энтузиаст, загорается быстро, может перегреться.

Он затянулся, выпустил дым. Лагерь жил своей жизнью – кто-то рубил дрова, кто-то смеялся у столовой, кто-то спорил о футболе. Три дня назад они были здесь, в тылу, и думали, что война скоро кончится. Теперь все изменилось.

Солнце клонилось к закату медленно, нехотя, будто тоже не хотело уходить в эту духоту. Тени от сосен вытянулись, стали длинными, легли на палатки. Гнус к вечеру озверел – пришлось надеть накомарник.

Кравченко сидел у входа в палатку, чистил пистолет. Разобрал, протер каждую деталь, смазал, собрал. Движения привычные, доведенные до автоматизма. Перед глазами стояла карта, которую он изучил за день до дыр. Харбин. Сунгари. Железная дорога. Кварталы, где живут русские эмигранты. Кварталы, где живут китайцы. Госпиталь.

Часы показывали без двадцати семь, когда к лагерю подъехала подвода. Лошадь была худая, китайская, маленькая, с облезлой шкурой. На подводе сидел человек в соломенной шляпе и темной одежде из грубой ткани.

Кравченко поднялся, положил пистолет в кобуру.

Человек спрыгнул с подводы, подошел. Лет сорока, не больше, но лицо изрезано морщинами так, что можно дать все шестьдесят. Глаза – черные, глубокие, смотрят внимательно и спокойно. Руки в мозолях, пальцы узловатые, как корни дерева.

– Проводник, – сказал он по-русски с сильным акцентом. – Меня послали.

Кравченко кивнул, указал на палатку.

– Проходи. Чай будешь?

Проводник покачал головой.

– Не надо чай. Надо смотреть люди.

Он обошел Кравченко и направился к тому месту, где сидели бойцы. Гордеев возился со взрывчаткой, Лебедева проверяла аптечку, Семенов точил нож, Родионов крутил ручки рации.

Проводник остановился в десяти шагах, оглядел каждого долгим взглядом. Молча. Потом повернулся к Кравченко.

– Хороший люди. Сильный.

– Поведешь?

Проводник кивнул. Кравченко поймал его взгляд – и понял: этот не подведет. Не потому, что боится или должен. Просто такие, как он, если берутся за дело, делают его до конца. Умрут, но сделают.

Проводник прошел в сторону, сел под деревом, прислонился спиной к стволу и закрыл глаза. Уснул мгновенно, будто выключили рубильник. Только грудь вздымалась ровно.

Гордеев покосился на него, хмыкнул.

– Ну и ну. Заснул как убитый.

– Он не спал трое суток, – тихо сказал Семенов. – Видно по лицу. Шел к нам от самого Харбина.

Кравченко посмотрел на проводника. Тот спал, и во сне лицо его стало еще более изможденным. Сколько он прошел? Сколько видел? Что знает о тех тропах, по которым поведет их?

Ответов не было. Был только этот человек под деревом, спящий мертвым сном перед долгой дорогой.

Ночь опустилась на лагерь внезапно, как всегда бывает на Дальнем Востоке, – только что было светло, и вот уже темнота накрыла сопки, и только звезды горят ярко, непривычно ярко.

Грузовик стоял у края лагеря, замаскированный под китайский торговый фургон. Брезентовый верх, деревянные борта, даже иероглифы кто-то намалевал на дверцах – для убедительности. Машина была видавшая виды, но мотор работал ровно, и фары были затемнены до щелочек.

Погрузка шла молча.

Гордеев закинул ящик с толом, пристроил его у переднего борта, сверху положил гранаты и мины. Лебедева бережно поставила гермобоксы в угол, обложила их вещевыми мешками, чтобы не трясло. Семенов уложил винтовку вдоль борта, пристроил рядом рюкзак с патронами. Родионов тащил рацию, как ребенка – осторожно, боясь ударить.

Кравченко проверил, все ли на месте. Потом обошел грузовик, заглянул в кабину. Проводник уже сидел там, рядом с водителем – молодым сержантом из автотранспортной роты. Тот кивнул командиру.

– Довезу, товарищ майор. Не впервой.

– Смотри, сержант. Если что – не геройствуй. Бросай машину и уходи в лес. Понял?

– Понял.

Кравченко вернулся к кузову, подсадил Лебедеву, потом Родионова. Гордеев забрался сам, тяжело, опираясь на борт. Семенов прыгнул легко, как кошка, и сразу сел так, чтобы видеть дорогу назад.

Кравченко влез последним. Стукнул по кабине кулаком.

Мотор завелся не сразу – кашлянул, чихнул, потом ровно затарахтел. Грузовик дернулся и покатил по грунтовке, уходя от лагеря в темноту.

Кравченко сидел, привалившись спиной к борту. Лагерь исчезал за поворотом – сначала палатки, потом сосны, потом осталась только темнота. Там, где только что был его временный дом, теперь горели редкие огоньки, и с каждым метром они становились все меньше, все дальше.

В кузове было тихо. Только слышно, как пофыркивает мотор, как шуршат шины по гравию, как где-то далеко лают собаки. Наши, советские собаки. Последний звук родины.

Кто-то чиркнул спичкой – Родионов прикуривал. Красный огонек на мгновение осветил лица: Гордеева с закрытыми глазами, Лебедевой, смотрящей в никуда, Семенова, напряженно вслушивающегося в ночь.

Кравченко перевел взгляд вперед.

Там, за кабиной, за фарами, которые почти не давали света, за пыльной дорогой, уходящей в черноту, лежала Маньчжурия.

Он не знал, что их ждет. Не знал, вернутся ли они. Знал только одно: через несколько часов они будут на той стороне, и назад дороги нет.

Грузовик тарахтел, увозя их в ночь. Звезды горели ярко, холодно, равнодушно. Ветер бил в брезентовый верх, и пахло пылью, горючим и уходящим домом.

Кравченко смотрел в темноту перед собой. Там начиналась война.