Молчаливые секреты
Александра Флинт
Молчаливые секреты
Из всех миров, созданных людьми, книги – самый могущественный
Генрих ГейнеПосвящается М.
Не могу дождаться, когда прочитаю твою историю.
© Сибуль Е., перевод на русский язык, 2025
© ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Плейлист
Dernière danse – Indila
Chasing Cars – Snow Patrol
Nothing Is As It Seems – Hidden Citizens, Ruelle
Je te pardonne (fest. Sia) – GIMS, Sia
Pompei MMXXIII – Bastille, Hans Zimmer
In My Blood – Tommee Profitt, Fleurie
Hungry Hearts – Declan J Donovan
Luminary – Joel Sunny
RUNNING – NF
Way Beyond – Bastille
Up In Flames – Ruelle
Got It In You – BANNERS
Supermassive Black Hole – Muse
Rolling in the Deep – Adele
Fighter – The Score
Hit Sale – Therapie TAXI, Roméo Elvis
Hurts Like Hell – Tommee Profitt, Fleurie
Пролог
Пиренеи, 19 лет назад
Пушистые хлопья снега густым слоем падают с низко нависших туч. Они словно непроницаемая паутина покрывают практически все небо, поэтому сложно понять, что на дворе темная ночь. Не видно ни одной звезды, даже некогда такой светлой полной луны, а мир словно бы затаил дыхание, в то время как снежная буря бушует над отвесными склонами Пиренеев. Все это напоминает мне молчаливое предупреждение природы о том, что нельзя ехать дальше. Нельзя следовать по пути, который непременно приведет к точке невозврата. Осталось лишь это мгновение, это решение, которое меняет все и ничего после себя не оставит.
Я смотрю на свои замерзшие руки. Они слегка дрожат, как и наша слишком маленькая машинка, на которую постоянно обрушиваются, сотрясая ее, мощные порывы ветра. То, что мы вообще здесь находимся, – чистое безумие. Безрассудство в самой опасной форме. Нашему «Рено-Клио» уже почти пятнадцать лет, и он вряд ли предназначен для обычных поездок на дальние дистанции, не говоря уже об узких горных дорогах, по которым мы немилосердно гоним его. Но у нас есть только он, и это наш единственный шанс.
Я нервно заламываю руки и вглядываюсь во тьму. Желтоватый свет видавших виды фар с трудом про-нзает снег и мрак, и я не в первый раз задаюсь вопросом, не было ли все это огромной ошибкой. Правильное ли решение я приняла. Для нашего ребенка. Для нас. Для них.
– Жанна.
Моего имени, произнесенного им с такой теплотой и нежностью, хватает, чтобы вырвать меня из сумбурных мыслей.
Взгляд карих глаз Андре не отрывается от извилистой дороги, и тем не менее я знаю, что он смотрит на меня. Рядом с ним я всегда чувствую, что меня видят. Все мои мысли, мои страхи. Это его необычная способность, подобной ей нет в этом мире. Мой муж видит больше, чем я, возможно, когда-либо смогу осознать. Именно поэтому он не стал задавать вопросы, когда я разбудила его и заставила уехать. Когда я лихорадочно упаковала вещи в две большие сумки и забрала наших детей из кроваток. Андре не задал ни единого вопроса, не потребовал объяснений, лишь заглянул мне в глаза и кивнул. Потому что он видел. Видел страх в моих глазах, срочную необходимость покинуть Париж. Ответы, которые я не могла ему дать.
Боже мой, еще никогда в своей жизни я так не боялась.
Я вспоминаю письмо с шестеренкой и вздрагиваю.
Вспоминаю то слово, и по моей коже бегут мурашки.
Я думаю о том, что это значит для моей маленькой девочки, и чувствую, как внутри меня все холодеет.
Страх.
Смертельный ужас.
Словно сам по себе мой взгляд падает на старую кожаную сумку, в которой скрыты запретные слова и маленькая золотая шестеренка. Постоянное напоминание о том, что я сделала. Напоминание об огромной ошибке, которую я когда-то совершила. Я бы все отдала, чтобы этой ночи не было, и в то же время мне бы не хотелось ничего менять. Потому что это бы означало, что я отказываюсь от моей доченьки, а я бы так никогда не поступила. Только через мой труп. Мне бы просто хотелось, чтобы обстоятельства были другими. Хотелось бы видеть другой мир, в котором не существует этих правил, несущих ей смерть.
– Жанна, – снова произносит Андре, и я сглатываю.
– Мне жаль.
Он качает головой и крепче сжимает руль, приближаясь к следующему повороту.
– Нам нужно развернуться. Опасно в такую снежную бурю продолжать подъем в горы.
Я оглядываюсь, смотрю на нашего двухлетнего сына Клемента и его маленькую сестру Женевьеву, которой едва исполнилось полгода. Оба спят на детских сиденьях и не чувствуют, как вокруг них трясется земля и насколько опасен наш побег из этого проклятого города.
«Мы не можем вернуться. Нет, учитывая то, что ждет нас там. Они знают о ней и убьют ее. Они всех нас убьют. Или сделают что-то еще хуже».
– Мы не можем вернуться, – в следующее мгновение я высказываю свои мысли. Голос охрип от непролитых слез, уже много часов душивших меня.
Андре притормаживает, и мое сердце начинает колотиться. Потом он останавливается посреди дороги, оставив работающий мотор, переключает машину на нейтральный режим и тихо чертыхается. Наверное, я еще никогда не слышала, чтобы он ругался. Ему это не идет, но соответствует всей этой ситуации. Всей этой проклятой ситуации, в которую я нас втянула.
– Я люблю тебя, Жанна, ты же знаешь. Люблю тебя так, что и словами не описать, и именно поэтому я не поеду дальше. Эта дорога нас убьет.
Глаза начинает щипать.
– Я понимаю, что многого не знаю о тебе и твоем прошлом. У тебя бессчетное количество тайн от меня, и я никогда не просил объяснений, но прямо сейчас я молю тебя, Жанна, поговори со мной. Скажи мне хоть что-нибудь. И если не ради нас, то ради наших детей.
Я внутренне содрогаюсь. Пронизывающий страх сжимает когтями мои внутренности.
– Я не могу. Не могу тебе рассказать. Ты… ты просто должен мне верить. – Мой язык снова сворачивается тугим узлом, как только разговор заходит об этом. Об этой части моей жизни, которую я больше года назад оставила позади и которая теперь, спустя столько времени, снова охотится за мной. О том, что касается моей семьи и меня. Я верила, что смогу сбежать. Какой же наивной я была.
– Пожалуйста, поверь мне, Андре, я бы хотела тебе все рассказать, но я…
– Ты не можешь. – В его голосе не осталось тепла, слышится лишь холодная покорность, и это заставляет меня содрогнуться. Внезапно я чувствую страх по иной причине. Я не могу сделать это без него. Я слишком слаба. Возможно, так было всегда.
Будь храбрее. Будь смелее. Не бойся.
– Давай поедем дальше. Пожалуйста. Мы можем остановиться в следующей деревне и там провести ночь, только… не нужно возвращаться.
Он долго смотрит на меня, а тишину заполняют рокот старого мотора, работающего с перебоями, и шум ветра. Наконец Андре тихо вздыхает.
– Мы проехали последнее селение около часа назад. Давай вернемся туда и переждем бурю. Потом сможем все спокойно обдумать.
При одной только мысли о том, чтобы снова оказаться близко к Парижу, во мне все сжимается. Однако маленькая логическая часть меня, все еще не полностью поглощенная паникой, понимает, что Андре прав. Решение продолжить путь равнозначно самоубийству. Одно только то, что мы добрались сюда, не съехав с дороги, уже чудо, и я и так достаточно долго испытывала нашу удачу на прочность.
Я едва заметно киваю и беру Андре за протянутую руку. Наши пальцы переплетаются словно бы сами собой, и мое колотящееся сердце сразу же немного успокаивается.
– Все будет хорошо, Жанна. Все будет хорошо, пока мы вместе. Помнишь?
Из-за его слов мои губы дрогнули в улыбке. По-другому нельзя. Я снова киваю.
– Вместе.
– Вместе, – повторяет он, оставляет поцелуй на моих холодных пальцах, а потом снова берется за рычаг переключения передач, собираясь отвезти нас в безопасное место.
Мгновение я даже верю в это. В эту милую иллюзию, что мы все вместе сможем оказаться в безопасности. Что где-то там действительно есть что-то хорошее. Что Андре, Клемент, Женевьева и я сможем начать все сначала, вдали от страха и ужаса, от этих проклятых слов, книг и тайн.
Вдали от него.
Это прекрасное мгновение, легкое мгновение.
Мгновение, которое нужно Андре, чтобы развернуть машину.
Мгновение, в которое моя слабая полуулыбка, в ответ на которую Андре улыбнулся, кажется настоящей. В груди разливается тепло, и давление ослабевает.
– Люблю тебя, – произношу я, положив руку на его бедро.
Андре легонько проводит пальцами по моей руке и открывает рот, однако слова так и не срываются с его губ. Потому что в следующую же секунду это легкое мгновение обрывается, словно пластинка, достигшая конца, и иллюзия разлетается на множество острых осколков.
Отделяя прежнее от грядущего.
Что-то со всей силы врезается в нашу машину, раздается пронзительный оглушающий треск, от которого взрывается голова, а мир вокруг нас превращается в водоворот из снега, тьмы и желтоватого света. Все кружится, пока я не перестаю понимать, где верх, а где низ. Пока не остается только красное, боль и шум. Стекло хрустит, металл трещит. Все это длится вечность, а возможно, и две. Я крепко зажмуриваюсь и кричу. Кричу, потому что слышу плач Клемента и Женевьевы. Кричу, потому что Андре не издает ни звука. Кричу, пока голос не срывается и не замолкает. Становится тихо. Так ужасно и окончательно тихо.
Я едва смею дышать – каждый вдох обжигает, как пламя, и кажется последним. Но я осторожно вздыхаю и открываю глаза. Ради семьи.
Сначала я замечаю, что закончился снег. И бури больше нет, ночь уже не мрачная, а наполнена мягким светом полной луны. И мне кажется, что я все выдумала. Опасность, все эти многочисленные перевороты машины, но потом я бросаю взгляд налево, где Андре с широко раскрытыми глазами висит на ремне безопасности. Смотрю назад, где Клемент неподвижно сидит на детском сиденье. Где Женевьева лежит в отделении для ног и больше не шевелится. Смотрю на них, вижу кровь, осколки стекла и жизнь, которая давно покинула их маленькие тела. В панике я пытаюсь подняться с сиденья, игнорируя боль, потому что могу думать лишь о том, как бы подобраться к ним, прижать к себе, но что-то меня сдерживает. Ноги прищемило, я больше их не чувствую, а острая штука, торчащая из моего тела… я снова кричу. В этот раз беззвучно, потому что сил больше нет, потому что я хочу дотянуться до своих малышей и не могу.
Потому что я не умерла вместе с ними.
Холодный ветер проникает внутрь через разбитое окно и приносит с собой запах бензина, крови и смерти.
Моя семья мертва.
Я обмякаю на сиденье, потому что больше не могу держаться прямо и потому что я беспомощна и бессильна. Это уже чересчур. Уже слишком. Каким-то образом мне удается сделать вдох. При этом я надеюсь, что это в последний раз. Что смерть и меня заберет, как поступила с моей семьей. Что все пройдет быстро.
Все будет хорошо, я не оставлю тебя.
Эти мысли звучат в моей голове, словно голос Андре. Словно он, сидя рядом со мной, все еще жив. Я не в силах снова глянуть в его сторону или в сторону наших детей, просто не могу это сделать. Вместо этого опускаю голову, глядя в другую сторону, и меня охватывает страх, когда сквозь разбитое боковое стекло я замечаю белую пантеру. Но в этот раз я тут же осознаю, что не сплю. Я узнаю пантеру и понимаю, что означает ее появление.
Я всегда буду рядом.
В течение нескольких отрывистых ударов моего слабого сердца мы смотрим друг на друга. Ее золотистые глаза – светлые и ясные, и почти болезненно разумные. Я могу прочитать в них свою грусть и сожаления. Едва заметно она качает головой и начинает бесшумно двигаться, обходит разбитую машину, пока не исчезает из моего поля зрения. И лишь через миг она снова появляется рядом со мной. Из ее пасти свисает безжизненный узелок. Светло-каштановый детский пушок торчит из одеяльца, испачканного кровью, словно кто-то приклеил к нему красные цветы.
Женевьева.
– Нет, – хочется сказать мне, закричать, завопить, но с губ срывается лишь влажный кашель, в котором я распознаю предательский вкус крови. Оставь мою малышку мне. Позволь уйти вместе. Позволь…
Мысль внезапно обрывается, когда я замечаю какое-то слабое движение. Едва заметное подрагивание между слоями ткани, шевелящаяся крошечная детская ручка… она жива. Женевьева, она… Мое сердце замирает, чтобы практически в тот же момент снова начать колотиться.
Моя маленькая девочка выжила.
Я снова бросаю взгляд на пантеру и вздрагиваю, увидев сверкающий предмет, который свисает из ее пасти помимо узелка. Золотая цепочка с маленькой шестеренкой. Такая крошечная, практически несущественная деталь, которая в данный момент значит все. Все, от чего я пыталась защитить Женевьеву. Все, что нас сюда привело. Все, в чем я ошиблась.
Я смотрю в глаза пантере и слегка качаю головой. Нет, пожалуйста, пожалуйста… не возвращай ее… Не допусти, чтобы невинное дитя оказалось втянуто в эту битву. Я знаю, что она не слышит меня, я не такая, как она, я не такая, как он, но я на это надеюсь. Надеюсь каждой искоркой жизни, еще оставшейся во мне. Пожалуйста, умоляю тебя. Защити ее от этого мира. Ты же знаешь, что она не сможет найти себе место в нем.
Пантера смотрит на меня еще одно мгновение. Оно растягивается, и я снова и снова посылаю мысли в ее сторону, потому что для громких слов сил уже не хватает.
Пантера ведет себя спокойно, не двигается, практически как Явление, которое существовало лишь в моих фантазиях. И в этот раз мне на самом деле хочется стать частью ее мира и понять, что творится в ее мыслях. Но это не так. И никогда так не было. И когда пантера отводит взгляд своих янтарных глаз, я понимаю, что теперь должна заплатить за это. Я слежу за ее взглядом и вижу дым, поднимающийся из разбитого капота двигателя. Вижу огонь, который уже лижет металл и от которого пузырится старый лак.
Слишком поздно. Слишком поздно для слишком многого.
Я чувствую, что по щекам текут бесполезные слезы, что мир перед глазами начинает расплываться. В дыму, и пламени, и тишине. Я наблюдаю, как пантера разворачивается, ее стройный белоснежный силуэт поглощают тени, пока мои уставшие глаза не теряют ее и мою дочь из виду.
Пока не остаюсь одна.
Все будет хорошо, Жанна, пока мы вместе.
Я улыбаюсь, плачу и хватаю Андре за холодную, испачканную кровью руку. В голове всплывают его слова. Единственные слова, которые мне действительно когда-либо нравились.
Все будет хорошо.
Пламя становится более алчным, а мое сердцебиение замедляется. Я думаю о Женевьеве, Клементе и Андре. Я думаю о них всех, но мыслей становится меньше и меньше. Пока все наконец не заканчивается и одновременно не начинается заново.
Все будет хорошо.
Все будет хорошо.
Первая часть
Тайны, которые нас зовут
Глава 1
7-й округ, Париж
Реми
– Все будет хорошо. – Я успокаивающе подняла руки, подсаживаясь ближе к моей лучшей подруге, которая готова была, судя по всему, либо разразиться слезами, либо взорваться. В случае с Нинетт уверенным быть нельзя. – Все будет хорошо, Нинни. Вот увидишь.
Она с сомнением вскинула тонкие брови и так энергично покачала головой, что ее темные, длиной до плеч волосы, сверкающие на концах бирюзой, разлетелись во все стороны.
– Как мне это уладить? Профессор уже ненавидит меня, а я даже не начинала ничего делать.
– Тогда все еще возможно, – возразила я, хотя и знала, что эта битва давно проиграна. Моя подруга лишь фыркнула, и я не сдержала широкой улыбки. Когда Нинетт входит в раж, ее нелегко отвлечь – это одна из причин, почему она мне так нравится. Нинни ничего не делает наполовину. Никогда. Вздохнув, я вытянула ноги на покрывале для пикника в горошек, на котором мы уютно расположились на широком зеленом пространстве перед Эйфелевой башней, и поменяла тактику:
– Тебе не нужно все делать в одиночку. Я же помогу тебе, или ты уже забыла об этом?
Глубокая морщина на ее лбу немного разгладилась.
– И поэтому я готова тебя расцеловать, но я не могу все время одалживать твоего внутреннего гения. Это мошенничество.
– Нет, это умно.
– Реми.
Я пожала плечами и завязала длинные светло-каштановые волны волос в неряшливый узел.
– Ты тоже достаточно часто спасала мой зад. Так что в этом ничего такого нет.
– Только в этот раз речь идет не о каком-то проекте для домашнего задания, а о сертификате практической проверки знаний[1]. На месте. Я не имею права уносить ни одно из своих изделий домой и могу работать над ними только в лаборатории.
Надо признать, настроение Нинетт сильно ограничивало мою роль тайной помощницы.
– Ладно, давай сначала. О чем именно речь?
Нинетт тихо выругалась и упала назад на покрывало, скрестив руки на груди и подняв взгляд наверх.
– Какая-то умная интегральная схема. Должна контролировать миниатюрную теплицу и автоматически регулировать температуру и воду… что я об этом знаю?
Я усмехнулась, легла рядом с ней и уставилась в безоблачное голубое небо Парижа. Следы от пролетевших самолетов оставляли беспорядочный узор на кажущемся бесконечным полотне.
– Я сделала что-то похожее в своей мастерской.
– Почему меня это не удивляет?
Лежа, я пихнула ее локтем.
– Все началось с ерунды Эсси. Она хотела сделать магазин цветов эффективнее и обеспечить его поливом, но в конечном счете это оказалось слишком круто для нее.
Моя старшая сестра просто неисправима в том, что касается ее цветочного магазина «Букет роз» и страсти ко всему зеленому. Возможно, именно поэтому у нее так хорошо шли дела в магазине. На ее композиции из цветов спрос был высок во всем Париже, и Эсси едва удавалось справляться с заказами. И это без умной системы полива.
– Можем на выходных все тщательно изучить и разобрать, чтобы ты запомнила отдельные компоненты, – предложила я.
От взгляда Нинни моя кожа зачесалась.
– Зачем ты это делаешь, Реми?
– Делаю что?
– Ты сама знаешь, – в этот раз она толкнула меня. – Сама себя саботируешь.
– Ты же не собираешься начинать сейчас эту дискуссию, да?
– И ты так нервничаешь именно потому, что знаешь: я права.
Merde[2]. Нинни и ее чертов острый язык, который всегда, без исключений, попадает в самую точку.
– Я думала, мы говорим о твоем проекте.
– А это непременно касается и тебя, ma cocotte[3]. Тебе нужно посещать эти курсы вместе со мной. Тебе нужно всех поразить своим необыкновенным талантом.
Я повернулась к моей лучшей, с детского сада, подруге и долгое время смотрела на нее. Нинетт, как и я, родилась и выросла в Париже. Ее отец был знаменитым французским модельером, которому не нравилась любовь Нинни ко всему, в чем есть платина. Однако Морис Бофор был самым крутым из известных мне отцов – за исключением моего папы. Нинетт с детства жила с Морисом, с тех пор, как ее мать Акане, вскоре после второго дня рождения дочери, вернулась в Японию для работы стюардессой.
Несколько лет назад мы летали в Фукуока, чтобы Нинни познакомилась с Акане, но достаточно быстро выяснилось, что кроме внешности – узких темных глаз, светлой фарфоровой кожи и тонких японских черт, а также любви к суши, их ничего не связывало. Но это была классная поездка, и Нинни почувствовала немалое облегчение, что ей впредь не нужно разрываться между двумя совершенно разными культурами.
Я громко вздохнула и скрестила руки под головой.
– Ты знаешь мое мнение по этому поводу, Нинни. Мне… мне там не место.
– Почему это? Сорбонна прекрасна! Одна только лаборатория с оборудованием – настоящий рай. По сравнению с ней бледнеет даже твоя маленькая мастерская, а ты же знаешь, что я горячо люблю твое логово.
Я скривилась.
– Звучит неправдоподобно.
– Ну и?.. Ты гениальна, Реми, у тебя есть талант, о котором другие могут только мечтать. Без понятия, как ты это делаешь, но ты справляешься со сложными схемами, любыми аппаратами, ты… ты просто понимаешь технику. И твое место – в Сорбонне, черт возьми.
– Наверное, это для тебя ужасно важно, раз ты уже начала ругаться.
– Кому-то из нас должно быть важно то, что ты делаешь со своей жизнью, Арамена.
Ой. Что-то в ее словах оставило горький привкус на языке. Возможно, потому что Нинетт говорила, как моя мать. «Тебе нужно стать кем-то, chérie[4]. Ты могла бы добиться великих свершений, если бы просто постаралась».
– Мне моя жизнь нравится такой, какая она есть, – ответила я немного вызывающе, и прозвучало это так, словно я защищаюсь. – Мне нравится работать с Эстер в цветочном магазине, и мне хватает больших и маленьких проблем соседей.
И это была правда. Мне нравилась моя мастерская в задней комнате магазина Эстер, где я чинила бытовые приборы соседей, когда не помогала старшей сестре. Это правда, и все же эти слова вызвали во мне маленькое неприятное напряжение. Тебе это нравится, но должно же быть что-то большее, разве нет? Большее, чем чувство, что делаешь что-то правильное. Перспективы, которые заставляют тебя пылать. Цель.
Formidable[5], теперь мой внутренний голос тоже похож на мою мать.
– Ты знаешь, что я имела в виду. Честно, не может же быть, что тебе достаточно чинить тостеры и чайники.
Я резко села и посмотрела на нее.
– Это мои родители отправили тебя ко мне? – Ее щеки заметно покраснели. Вот я и получила ответ. Я с тихим ворчанием поджала губы. – Они тебя подкупили?
Моя лучшая подруга также села прямо и откинула назад темные волосы.
– Они это делают, потому что волнуются, и в последний вечер за рататуем…
– Речь о приглашении в университет, которое я отклонила?
И снова этот виноватый взгляд.
– Твоя maman [6]попросила меня поговорить с тобой еще раз, потому что… ну да, они не понимают, Реми, и, честно говоря, я тоже. И при этом я считала, что знаю тебя лучше всех на этой планете.
Желудок сжался в неприятный твердый комок. Я невольно потянулась к маленькой покрытой золотом шестеренке, висящей на моей шее на тонкой цепочке. Ее края как-то по-особенному утешительно врезались в кожу. Как мы перешли от предстоящего проекта Нинни к моей нынешней жизненной ситуации?
– И к тому же, почему ты отказалась? Это был бесплатный билет в одну из лучших стипендиальных программ по прикладным наукам во Франции. Тебе нравится техника. Тебе нравится мастерить и возиться с электронным барахлом. Мы это делаем с тех пор, как я себя помню…
– Мне там не место, Нинни, понятно?!
Она озадаченно посмотрела на меня.
– Откуда тебе в голову пришла эта глупая идея? Тебе там место, как и кусачкам в любом хорошем ящике для инструментов.
– Кусачкам?
– Tais-toi![7] Ты же знаешь, что слова – не моя сильная сторона. И речь не об этом. Откуда у тебя появилось это совершенно неуместное чувство, что Сорбонна неподходящее для тебе место, Реми? Что происходит в твоей хорошенькой головке? – Ее тон стал мягче, а взгляд таким беспокойным и настойчивым, что казалось, будто бы она заглядывает мне прямо в душу. Взгляд, который пробирал меня до глубины души, потому что напоминал мне о тех моментах, когда я бегала к Нинетт, потому что, учитывая все изменения последних лет, семейные ссоры, нервные школьные времена и взросление, она всегда была для меня любимой «тихой гаванью». Потому что она была сильной тогда, когда я такой быть не могла. Когда другие школьники в нашей дорогой частной школе дразнили меня, потому что моя семья не настоящая моя семья, и Эстер не моя настоящая сестра. Когда они кричали мне вслед, что мои настоящие родители, судя по всему, любили меня недостаточно, чтобы оставить у себя, и вместо этого отдали младенцем на удочерение. И когда я неделями, месяцами, каждый день и почти каждую ночь пыталась отыскать моих настоящих родителей и так ничего и не смогла найти. Нинетт всегда была рядом. Всегда на моей стороне, и всегда смотрела на меня таким взглядом.
Прошло какое-то время, прежде чем я снова смогла заговорить и наконец ответить:
– Это кажется неправильным. Мне кажется, что это не тот путь, который я должна избрать. Это… трудно объяснить.
– Да ладно, никто не умеет так понятно объяснять сложные вещи, как ты. Представь это чувство как техническое оборудование, интегральную схему. Объясни мне все, Реми.
Несмотря на напряжение, я чуть улыбнулась. Так на меня влияла Нинетт со всем ее бесконечным сочувствием и яркой, по-своему оригинальной одеждой. Она вытягивала из меня слова, о существовании которых я и не подозревала. Не знала, что они ждут внутри, когда я произнесу их. Я отпустила шестеренку на цепочке и села, скрестив ноги, а потом достала из рюкзака бутылку с водой и сделала глоток.