Зеркало колодца

– Ну да, ну да. Девочка, – задумчиво повторила Мария Васильевна. Она снова качала на руках вновь запелёнатого, ребёнка, как-то растерянно глядя на Леонида Фёдоровича. Молчало и дитя, не мигая рассматривая женщину своими пасмурного неба глазками.

– Мария… – Егор, стоя у двери, переступал с ноги на ногу. И все так же, по привычке, мял шапку. По всему – горел нетерпением уйти, если бы не его болезненная застенчивость. – Я уж пойду на берег, поискать бы надо родителей-то, а?

– Да, да, Егор, – с трудом возвращаясь из нелёгких размышлений, ответила женщина. – Конечно. Хотя, постой, – и она обернулась к фельдшеру. – Леонид, тебе бы сходить с Егором. Мало ли отыщете кого, да помощь твоя потребуется.

– Я непременно иду. Егор, жди. Вместе пойдём, – фельдшер торопливо оделся, и схватив саквояж, открыл дверь.

– Да брось ты портфель свой, – почти шёпотом «прикрикнула» на него женщина. – На кой ладан тяжесть этакую с собой таскать по берегу? Возвернёшься ещё.

– Ты права, Маша, – согласился фельдшер, недоумевая, от чего сам до того не додумался. Он поставил саквояж и стал рыться в нём, что-то перекладывая оттуда себе в карман. Посчитав, что взял всё, что может потребоваться, если море смилостивится и решит не оставлять младенца сиротой, Леонид Фёдорович открыл дверь и вышел в сени.

Егор поспешил за ним. Даже сквозь закрытую дверь предбанника слышно было, как резко, наотмашь хлопнула от ветра дверь уличная – так иной раз человек от неожиданности или обиды резко захлопывает рот.

Мария Васильевна подошла к столу, бережно положила в корзину младенца и устало присела на стул.

– Покормить бы надо, ребёнка-то. Молоко нужно. Галуш!

– Ну что, мам?

– За молоком к Карпухе сбегай, ребёнку нужно покушать. Да Поля возьми с собой. Негоже одной по такой погоде под гору ходить.

– Ребёнку… Ребёнку, – эхом повторила девочка. – А имя дать ему не хотите?

– Дадим. И вообще: что ты такое говоришь? Найдём родителей. Они же где-то есть? Ну не может ребёнок, да ещё такая кроха, без родителей! – женщина тяжело вздохнула.

– Всё, давайте, бегите к Карпухе. И бидон не забудьте. Вон, за печкой, справа. Скажите ему: рассчитаюсь с ним позже. Некогда мне сейчас.

– Мама! – воскликнула было Галя и тут же спохватилась, переходя на шёпот. – А поди, дед Карпуха отлучился куда?

– Знаю я его. В такую-то непогоду он носу за порог не высунет.

– А нам, значит, можно в такую погоду, да? – продолжала недовольствовать девочка.

– Кому-то надо за молоком сходить, Галуша, – Мария Васильевна хотела ещё что-то сказать, но махнула рукой, указывая детям на дверь. – Всё. Бегите.

Девочка, всем недовольная, бурча, проклиная неудобные ей обстоятельства, обмоталась шарфом, накинула фуфайку и, одновременно борясь с пуговицами, вставила ноги в резиновые сапоги на пару размеров больше требуемого. Гремя бидоном и на ходу нахлобучив на голову шапку, выскочила из дома, хлопнув дверью. Следом безропотно, всегда во всём послушный, вышел и Поль, аккуратно закрыв за собой дверь.

«Ну что за ребёнок…» – подумав о дочери, Мария Васильевна вздохнула, аккуратно взяла младенца из корзинки и, сидя, принялась качать, хотя тот и без укачивания безмятежно спал.

Думалось о надобности колыбельки, о том, что рукам и другие дела есть. Думалось много ещё чего, но всё больше тревожного, сродни ненастью за окном. Наконец, снова вернув куль с младенцем в корзинку, женщина положила на стол руки, опустила на них голову и незаметно для себя забылась сном.

Что Леонид Фёдорович с Егором, что немногим позже Галя с Полем, привычные к лихим замашкам морской вольницы, стойко сопротивляясь ударам ветра и придерживая руками капюшоны плащей, смотря в ноги, шли по осклизившейся верхней дороге.

Дорога эта пологими, неторопливыми волнами вилась поверху, не рискуя скатываться по крутому осыпчатому склону, и только немногим дальше, покинув самую макушку горы, решалась наискось, с хитрецой съехать вниз.

Здесь, на просторе нижнего плато двое мужчин направились к причалу, задумав идти от него вдоль берега в разные стороны, пока не встретятся на противоположной его стороне. Могло подуматься, стихия вняла чаяниям островитян и перевела свой гнев с островка на небеса, рвя в клочки, а затем и расшвыривая по сторонам тёмную облачную ткань.

Засветлелось. Однако осторожное солнце предпочитало поглядывать на этот чумной край мира одним глазом, и то сильно щурясь. Море ещё гомонило, но всё больше набегавшими издали волнами. Те, рождённые в ярости дальних просторов, подобно загнанным лошадям, несли на своих гребнях пенистые шапки, а вкатываясь в берега острова, оставляли их, обтирая свои воды о береговой песок, и если обнаруживали камень – охотно отдавали ему причудливой формы и рыжины пенное украшение.

Галя и Поль, в отличие от мужчин, сбежав по дороге, свернули влево и подгоняемые бегущим с юга ветром шли к одиноко стоящей избёнке старика Карпухи. Тот пребывал в благостной безмятежности, лёжа на кровати и почитывая очередную книгу. Молока у старика не оказалось, и выслушав детей, дивясь, и охая, он засобирался в хлев, резонно рассчитывая, что уж на младенца, пусть и человеческого, мать-корова молока всяк сыщет в своих «утробях». Карпуха слыл любителем переиначивать даже самые обыкновенные слова.

Первыми к Марии Васильевне вернулись мужчины. Аккуратно затворили дверь, стараясь не шуметь, сняли плащи, стянули с ног сапоги. И хоть делали они всё тихо, хозяйка проснулась, подняла уже склонившуюся к столу голову, первым делом схватилась за корзинку, и достав из неё тихо пищащего младенца, принялась укачивать, ожидающе глядя на мужчин.

– Не нашли мы никого. Хоть и засветлелось на берегу, да видать несильно. Мы с Егором разделились: я по берегу вправо пошёл, а он влево. Да не приметили никого. Поди, угляди всё, особенно если меж валунов, – отчитался Леонид Фёдорович.

Егор молчал.

– Ну а ты Егор? Молчишь-то что?

– Да что говорить? Леонид уж сказал всё – нет никого. А ежели намерение у тебя есть, так мы позже, как вконец разъяснится, снова сходим. Только вот, Мария, скажу тебе, как вижу: никого мы не найдём. Один он, ну, то бишь девчушка эта, одна она, – подумав чуть, смущаясь кажущейся своей бестолковости или вины не совершённой, кашлянул и, глядя в пол, сказал. – Имя бы дали какое. Негоже... – замолк.

– Не спеши, Егор, имя давать ребёнку чужому. Отыщутся родители его. Дитя, как ты себе представляешь, одно по морю? Нет! Не могло так быть… – интонации последних слов женщины были нетвёрдыми. Она стала понимать это немного раньше. Надежда ещё была, но всё больше призрачная.

– Попрошу я тебя, Егор: лучше придумай люльку какую. Не разумно это – младенца беспрестанно на руках качать. А как сделать мне что потребуется, а то и отлучиться?

– Это я завсегда! – живо обрадовался Егор. – Мигом сооружу! А то как не соорудить то? Эка невидаль, – руки его, жадные до дела, беспокойные, уже горели в лихорадочном предвкушении. Мужчина принялся нервно потирать и без того раскрасневшиеся от тепла щеки, зачем-то ущипнул себя за мочку правого уха, скривил болезненную гримасу, потёр снизу вверх нос, взбучивая мягкий, подвижный как у ежа кончик, и засуетился, торопясь успеть – не опередил бы кто, не отнял бы праздника его рукам.

– Инструмент в сенях, под лестницей на чердаке. Там и досочки разные есть, – увидев реакцию маячника, обрадовано уточнила Мария Васильевна.

– Знаю уж я, – махнул рукой тот. – Мне не впервой ремонт у тебя ладить. А уж коли не найду чего, так и к себе сбегать – не семь вёрст.

Хлопнула уличная дверь. Слышно было, как вздохнули сени, следом распахнулась дверь предбанника, и теперь подталкивала в спины продрогших детей.

– Держи, мам, – девочка, увидев на руках матери младенца, поставила бидон на пол. Что она, что Поль фыркали, без всякого толка утирая мокрыми рукавами плащей лица. – Ветрюга-то! А? Как дунул кто и забыл перестать...

– Тише ты! Угомонись! Дитя спит, – женщина тихим голосом осадила дочку, а затем, глядя на смешно утирающихся детей, кивнула в сторону печи, одним своим боком греющей предбанник, и добавила уже с улыбкой. – Снимайте плащи и возьмите полотенца вытереться по-человечески, – дождавшись, когда дети разденутся и вытрут сырые от мороси лица, распорядилась. – Галуша, пошуруди уголья да ковш достань – ставь молоко кипятить.

– Я уж пойду, Мария, – фельдшер накинул капюшон плаща на голову. – Да только… – он обернулся и виновато посмотрел на хозяйку, – боюсь я, Мария: сколько нам не ходи – не найдём мы никого. Как бы не случилось, что потонули родители. Шторм ведь.

– Да что ты такое говоришь-то, Лёня?! – сердито шикнула женщина. – Типун тебе на язык за слова твои! – и махнула рукой. – Иди уж. Да, и вот ещё что: подумала я тут, шторм как стихнет, на землю сходить надо, народ поспрашивать. Это уж ежели не найдём никого.

– Это правильно. Да, так и сделаем.

Егор тем временем усердно работал, явно испытывая радость от того, что нашлось занятие его неспокойным рукам.

Вскипячённое молоко остывало. Ушедший в горницу Поль тихонько показался на пороге кухни.

Девочка, сделав всё, что ей велели, крутилась возле, любопытничала. Глядя то на мать, укачивающую младенца, то привставая со стула, на котором сидела, и заглядывая в личико укутанного ребёнка, то с интересом наблюдая за работой Егора, она, тем не менее, заметила друга и, усмехнувшись, подмигнула.

– Умеешь ты людей озадачивать. Мама моя, вон, так и думает о том, что ты сказал.

Поль в ответ пожал плечами и стал с интересом глядеть за плечо Гали. Стараясь не путаться под ногами, он, всегда тихий и спокойный, часто погружённый в свои думы, сидел в горнице и листал так любимый им атлас, каждая страница которого, помимо красочного рисунка, повествовала о дивных морях и землях, что где-то, за невидимой стеной, лежали бескрайними просторами. Погрузившись в удивительный мир атласа, мальчик не слышал происходящего в избе.

– Чего там?

– Да Егор... Мама применение нашла рукам его.

– Никак люльку Саше делает? – догадался мальчик.

– Кому? А, ну да. Саше… – загадочно закончила Галя.

– Я просто знаю, – голос Поля был твёрдым, взрослым. – Понимаешь? Её зовут Сашей. Просто поверь.

Девочка обеспокоенно глянула на друга. Неожиданно улыбнулась и подмигнула ему.

– Мама как раз имя выдумывает. Напомнить не хочешь?

– Иди ты! – рассердился Поль.

– Тихо вам! – шёпотом осадила детей женщина. Бережно держа в руках кулёк, она, как заведённая, продолжала его покачивать. – Шепчетесь громче, чем если бы кричали! Брысь из дому! До Леонида Фёдоровича сбегайте. Может, помощь какая нужна ему.

– Мам, – подавляя смешок, хмыкнула Галя, – помощь-то ему какая от нас может быть?

– Не перечь, – всё тем же шёпотом продолжала Мария Васильевна, – а коль охоты нет, всё равно сидеть вам тут нечего.

– Ладно, ладно, – вздохнула девочка. – Пошли, Поль, может, и вправду помочь чем сможем.

Дети засобирались.

– Эта… Мария… Испытывай, давай, готова уж, – прервал её размышления Егор, срываясь на развязный тон в попытках скрыть свою застенчивость.

Женщина давно уже привыкла к этой особенности маячника и потому не осуждала его, но задело иное:

– Уж ты, Егор, говори да не заговаривайся! Где ж это возможно, чтоб я на ребёнке грудном испытания всяческие проводила? Ууу, чёрт старый…

– Не серчай, родимая. Не об том я, что сломается. Но клади уж да скажи по совести: нравится зыбка али как?

– Ладно тебе, Егор, не всерьёз я, – Мария Васильевна почувствовала укор совести, видя огорчение мастера. – За ребёночка волнуюсь, потому и сорвалась, – и с усмешкой повторила. – Зыбка. Это ж надо слово такое выдумать.

Егор виновато улыбался:

– Подумалось мне так.

Подойдя к колыбели, женщина уложила в неё младенца и аккуратно, с некоторой опаской качнула.

– Ох! Ну, молодец! – улыбнулась она маячнику. – Изъясняешься иной раз коряво, но руки у тебя золотые, – и сказав это, качнула ещё и ещё. – А как качается зыбка твоя эта! Ни звука. И не скрипит совсем. Спасибо тебе, Егорушка.

– Ну, так пойду уж я, эта, до маяка пойду. Может, и к Леониду загляну. Глядишь, сподоблюсь ему в чём.

– Нет. Стой. Покормить мне тебя надо, а потом и пойдёшь. Стой же ты, шельмец! Говорят тебе! – Мария Васильевна шёпотом прикрикнула на Егора, глядя, как тот пытается второпях покинуть её дом. – Оставь ты сапоги свои уже! Да за стол садись. Не евши-то со вчерашнего дня небось?

В поставленном на стол чугунке оказались грибы с картофелем. Кусок хлеба и спинка сёмги дополняли горячее.

Егор, поборов застенчивость, ел, резкими движениями погружая ложку в миску, и торопливо, пошмыгивая носом, чавкал. Подобрав последние крошки, обтёр рот ладонью и, крякнув, сказал:

– Ну, хозяюшка, благодарствую! И дело мне нашла, и накормила. Я, вот, что понимаю: снаряжать нам карбас пора. В ближние дни распогодится. Идти надо на землю. Разузнать…

– Откуда знаешь, что погода хорошая будет? – оборвала его на полуслове женщина.

– Да как не знать? Вчерась облака дивно ходили по горизонту, вот и знаю.

– Это кто ж надоумил тебя облака разглядывать? Карпуха небось? – Мария Васильевна усмехнулась и, наклонив голову вправо, посмотрела на Егора.

Тот покраснел:

– Ну, он… – и чуть помолчав, продолжил, – он верно гово́рит. Не ошибается. Уж сколько раз вера была словам его. И всяк раз учит меня, мол: «Смотри, так-то и так-то – к шторму это, завтрева к вечеру волна подымется», или: «Ишь как белуха идёт! За косяком сельди, к берегу, значит, и сельдь к берегу, а это значит то-то и то-то…»

– Ну, про то, – перебила его женщина, имея в виду последнее, – мы и без старика знаем. А про облака впервые слышу.

– А зря, что впервые. Не ошибся ни разу он. Знает дело, – защищал своего старого приятеля маячник. Он уже оделся и топтался возле двери, желая поскорее уйти, но не решался о том сказать. – Я это… Пора и честь знать. Благодарствую. Пойду я.

– Да иди уж, – с усмешкой сказала хозяйка.

Егор ушёл. Дитя чуть слышно посапывало в колыбельке. Марии пора было собираться в дорогу.

Вернулись дети, теперь с Антошей, и все трое шумно шептались.

– Тише вы, окаянные! – охладила их Мария Васильевна и, сев на скамью, строго глянула на притихших детей. Убедившись, что те смотрят на неё, продолжила. – Хоть и немного мне на вас сорванцов надежды, но выбирать не приходится, я завтра с утра раннего отлучусь, на день-другой. На землю мне надо по делам неотлучным, а потому слушайте внимательно: будьте дома, не проказничайте, и на берег одни не ходите.

– Хм… А вдруг ребёночек проснётся, что делать-то? – спросила Галя.

– Ребёночка я Марфе Ивановне оставлю. Там ему пригляд хороший будет, да и Леонид Фёдорович под рукой всегда, – и уже встав со скамьи, добавила. – Мигом за стол садитесь, изголодались, небось, а затем по домам, и никаких шатаний по острову, – последние слова Мария Васильевна обращала к двум мальчикам.

Те, переглянувшись, кивнули.

Жили оба – и Поль, и Антон – в приёмных семьях. Много лет назад два семейства, тогда полных, с детьми, переселились с таёжного берега на остров, разом поставили две крепкие избы и занялись промыслом морской травы. Впоследствии дети выросли и пожелали вернуться в тайгу, а родители, ещё не вступившие в возраст старческой немощи и хворей, продолжали добывать траву да ставили сети.

Тогда-то, по зимней поре и пришла на остров Лизавета, да не одна – с охотником, коего повсеместно именовали Медведем, и принесли они с собой два куля, один из которых недовольно пищал. Зайдя в первую из нижних изб, положил Медведь по указке Лизаветы обе ноши на стол, и старуха, указав на принесённое своим костлявым перстом, заявила хозяевам, что вручает им под совесть и сострадание две нарождённые души и настоятельно просит вскормить и взрастить их, как в тепле домашних очагов, так и тепле семейного внимания и любви.

На вопросы собравшихся по случаю столь интересного визита, что за младенцы да откуда взялись – старуха отвечать не посчитала нужным, в чём оставалась верной себе. Не присев даже за стол, удалилась, а с нею и её верный друг – охотник.

С тех пор и росли мальчишки в тех семьях. И даже строгая в вопросах воспитания Мария Васильевна ни слова укора сказать не могла – ни о приёмных родителях, ни о детях.

В тот день заявления на остров, Лизавета, показав на кулёк тихий повелела назвать младенца Полем – имя, что звучало в краях поморских диковинно. А кивнув, с явным неудовольствием на лице, на исходившего писклявым криком младенца, пробурчала, чтобы сами придумали имя, потому как от шума такого у неё ломит голову, а через это ничего на ум не приходит.

***

Солнце свинцовым шаром вкатывалось на небосвод. Карбас шёл, против обыкновения, тяжело. Как и обещал до того Егор, свято веря словам своего приятеля Карпухи, до того расшалившееся штормом море угомонилось и теперь лишь лениво знобило. Ветер гнал к острову пологую, широкими дюнами волну, против хода, отчего до ближайшего берега тайги шли в два раза дольше обычного.

Идти дальней дорогой по морю до самой деревушки по ещё шаловливой, бурунящей после шторма воде островитяне не рискнули. А потому пошли прямой дорогой через салму до ближнего таёжного берега, где и оставили лодку. Теперь Марии Васильевне с корзинкой черники для старой Лизаветы, Леониду Фёдоровичу со своим саквояжем да Егору с заплечным мешком, вспотевшему и уставшему больше других, предстояло пройти долгий путь по петляющей миль двадцать вдоль берега, раскисшей от частых дождей дороге.

Уже в закатных сумерках все трое вышли на редколесье, скоро сменившееся пустошью. Поговаривали, мол, в незапамятные времена служила эта пустошь взлётным полем для самолётов, а теперь, ненадобная и заброшенная, поросла высокой травой да редким кустарником. Пройдя чуть стороной селение, путники направились к порожистой, затейной крутыми изворотами речке Нерпе. Начиналась речка в заповедных глубинах тайги, и долго странствуя по чащобам, вырывалась на простор. Игриво, с ласковым щебетанием она пробегала вдоль селения, затем вдоль пустоши, и отдавалась морю.

На берегу, в стороне от селения, уже у самого устья, в зарослях вереска стояла привязанной к шесту лодка. На противоположном берегу одиноко ютилась изба, с виду ветхая, лачуга-лачугой, однако добротная, с тёплым нутром, и вызывающая опаску не только у селян, но и у таёжного зверя. В избе этой и проживала свою долгую жизнь интересующая путников Лизавета – ведьма знатная по всей тайге, в какой конец не зайти. Остановившись за шаг до крыльца старухиного жилища, путники замешкались.

– Свеча горит в окне, – прервала долгое молчание Мария Васильевна, затем со вздохом добавила. – Хорошо бы, чтоб в настроении была, – и первой поднялась на крыльцо, занеся руку. Постучать женщина не успела. Дверь открылась тихо, и, как сказал бы в таком случае Карпуха, «без сучка, без задоринки». Ступив одной ногой из тёмных сеней, хозяйка избы угрюмо посмотрела на гостей.

– Лизавета, мы к тебе пришли, пустишь?

– Как не пустить, коль ждала я вас, – недовольно проворчала старуха махнув рукой, мол – проходите, и шаркая ногами, удалилась в темноту сеней. Отворив дверь в предбанник, взяла свечу там стоящую, и озаряя светом её пламени, с неудовольствием посматривала на входящих. – Ну, чё стоите? Проходите. Не топчитеся попусту, – голос её был скрипучим, медленным.

– Это тебе, Лизавета, – Мария Васильевна, держа перед собой корзинку с черникой, приподняла её, – гостинец.

– Гостинец они мне принесли, – передразнивая женщину, старуха неожиданно резко выхватила из её рук подношение и живо исчезла в избе.

Женщина обернулась к своим путникам и пожала плечами, показывая этим жестом, своё ставшее уже привычным восприятие столь непростого Лизаветиного характера.

– Вот и пойми её, – негромко усмехнулся Леонид Фёдорович, – то скрипит похлеще телеги старой, то летит стрелой.

– И нас поджидала. Не иначе как. Откель бы ей только знать? – вставил Егор и следом усмехнулся, проведя пальцем по низу носа.

– Пойдёмте уже. Негоже расстраивать её, – Мария Васильевна открыла дверь и вошла в предбанник, следом за ней вошли и мужчины.

Не успели приехавшие раздеться, как из горницы показалась Лизавета. Держась одной рукой за спину, она всем видом показывала старческую немощность. Буркнув пару слов благодарности за гостинец, провела островитян на кухню и усадила за стол. Села и сама, благо тот был уже накрыт. Когда успела и что знала о их визите – ни слова не сказала.

– Лиза, – видя, как та держалась за спину, участливо заговорил Леонид Фёдорович, – я мази принёс от ревматических болей. Да и глянуть надо общее твоё самочувствие…

Но договорить ему Лизавета не дала.

– Вот ещё, – она презрительно скривила рот, – мазилки свои принёс. Ты, думаешь, у меня такого добра нет? Я, как-никак, в снадобьях посильнее тебя буду. Ты, Лёня, лучше за своими присматривай. Вот где твои умения нужны.

– Как знаешь, – вздохнул тот.

Сидя за столом, Леонид Фёдорович в который уже раз задумался о невероятной живучести Лизаветы. Сколько он помнил себя – старуха всегда – что во времена его детства, что, вот, сейчас – была одной и той же. И всегда она: то скрипела, с трудом переставляя ноги, а то вдруг выказывала молодецкую прыть, и не через силу, а с этакой лёгкостью, с удалью. И эти её руки – быстрые, покрытые старческими пятнами, сухие. И хваткие пальцы. А лицо? Всегда одно лицо – живое, морщинистое. И глаза – уже выцветшие, но всё ещё зоркие. Да и почему – всё ещё? И зубы все свои. Такое никаким колдовством не сделать. Да и нет такого, чтобы ведьма, пусть даже самая сильная, сама на себя наколдовывала. У этого племени табу на применение своих сил к себе же.

Угощала своих гостей Лизавета картошкой, запечённой с мясом, и пирожками с зелёным луком и яйцом, видно, что прямо из печи. И так как сама она не ела, пришлось гостям выслушивать слёзные старческие причитания о всём, в особенности сетования на память плохую свою, да что навещают её, больную, редко.

К чему она весь этот спектакль разыгрывала? Может, от общения малого, может, прикидывалась немощной, может, цену набивала какую.

– Вот и вы по нужде пришли, а чтоб просто навестить – и не кажетесь, – наполняя миску Егора горячим, бубнила хозяйка. – А ведь я ждала вас. Вчерась ещё ждала.

– Баба Лиза, так чай, море неспокойно через день, а то и неделями, – оправдывалась Мария Васильевна. – Трудно добраться до тебя. Вот и вправду что нужда заставила.

– Ну, раз и впрямь нужда, – бабка усмехнулась, – докладывай, не держи время.

– Да ты, Лизавета, небось, и сама всё знаешь? – вопросом или утвердительно, предполагая правоту догадки, проговорила женщина.

– Может, и знаю чяво, да об том ли речь? – хитро щурилась Лизавета.

Мария Васильевна вздохнула, удивляясь чудачествам старухи.

– Ты, Лизавета, скажи без прелюдий: был ли здесь у кого ребёнок, младенец? Рожал ли кто? Аль из другого места откуда, а здесь мимоходом? Девочку мы нашли, крохотную совсем, штормом прибило, в корзинке…

– Ну, а дальше то что? Приняли девчушку? Обогрели? Молока дали? Рассказывай дальше.

– Больше сказать мне нечего. По самому началу берег обошли. Как угомонилось ненастье – обошли ещё. Нет никого на острове. В корзинке одеяльце, и нет никакой записки. Имени не знаем.

– А как назвать думаете? – снова прервала разговор старуха.

– Странная ты, баб Лиз. Родителей найти надо. Мать! А имя они и так знают своему ребёнку.

– Не знают они имени. Да и нет у ребёнка родителей никаких. Я сама, руками своими корзинку ту сплела да морю отдала, а уж после, вне моих глаз, обрела в корзинке душа, блуждающая естество своё, человеческое, и пожеланием своим у берега островка вашего оказалася. А что касается имени, так я лишь гадать могу, а вот кто точно знает, так это мальчонка. Его и спроси.

Леонид Фёдорович и Егор крякнули от удивления.

– Странные вещи говоришь ты, Лизавета. Странные. Словно знаешь что да скрываешь от нас.

– Скрываю. Что врать-то? Рано знать кому об том, о чём известно мне. Ну? – неожиданно и напористо произнесла старуха. – Уж есть имя то? Звучало? И странно тебе было, сердилась, отмела как ненужное, не ко времени? Ну? – наседала она.

Мария Васильевна опустила голову. Было видно, что испытывает она вину и понимает неодобрение со стороны Лизаветы.

– Звучало имя. Но, как-то странно всё это. Чудно как-то.

– Из странных вещей выстраивается чудный мир. Море пресное – не море, а так – водица. Запомни это, дорогая, – учительским тоном произнесла бабка.

Женщина кивнула в ответ на эти слова, показывая своё согласие.

– Поль, ну, ты, баб Лиз, знаешь мальца того. Сама нам его подбросила на воспитание…

– Отчего не знаю? Знаю.

– Так вот, он сказал – Александрой ту девочку зовут.