Друид. Том 7. В толще воды

Она смотрела на меня несколько долгих секунд, потом коротко наклонила голову. Возразить ей было нечего, и мы оба это понимали. Морщинка со лба у неё так и не сошла, и пальцы всё держали край передника.

– Это ведь не всё, что ты хотела сказать.

Лиза кивнула, не отводя взгляда от моего лица.

Она разомкнула было губы, но тут же сомкнула, так ничего и не произнеся. Взгляд её перешёл от моего лица к окну, к светлой полосе песка у пруда, вернулся. Руки наконец отпустили передник и легли вдоль тела.

– Не всё, – проговорила она тихо. – Только остальному не место перед дорогой. Это моё бремя, Сева. Я несу его давно, и оно тяжкое, тяжелее всего, что я тебе когда-нибудь говорила. Ещё три дня оно ничего не изменит. Тебе же сейчас надо думать о воде и о людях, которых ведёшь с собой, и ни о чём больше. Вернёшься, сядем вот здесь, при закрытой двери, и я расскажу всё, от первого слова до последнего. Обещаю.

Давить на неё я в ту минуту не стал.

– Тогда договоримся так, – сказал я. – Ты хранишь свой ответ до моего возвращения. Причин вернуться у меня теперь две, и обе находятся в этой комнате.

Что-то дрогнуло у неё в лице, у самых губ, и не перешло в улыбку только потому, что девушка этому не позволила случиться.

Просить с меня обещаний в этот раз не стала. Она лучше всякого другого понимала, к чему я иду и чем такие походы оплачиваются, и цену пустым обещаниям перед дорогой знала по своему ремеслу.

Девушка вышла первой, и по коридору пронеслись её быстрые шаги, в сторону лечебницы. Я запер дверь и выдвинул потайное отделение.

Шкатулка лежала на своём месте, и сквозь щель под крышкой на дереве уже расползлось свежее тёмное пятно. Обложил изделие сухими травами из тех, что глушат чужую волшбу, завернул в холстину и убрал в заплечную сумку, под самую спину.

Собрались мы за час. Слава снёс к крыльцу торбы с солью и сухим песком, Виктор проверил фляги с колодезной водой и перетянул ремни, Степан молча вынес мне дорожное пальто и так же молча собрал провизию. Я взял с собой ещё и защитные артефакты, купленные в городе.

Из ворот мы вышли, когда солнце уже село за верхушки и от пруда потянуло первым ночным холодом.

К ручью мы добрались в полной темноте. Лес вёл нас сам, раздвигая подлесок и подставляя под ноги твёрдую землю, и фонарей мы не зажигали, освещения от леса хватало. Тишь лежала там же, головой против воды, и глаза её поймали нас задолго до того, как мы вышли к берегу.

Я присел рядом и положил ладонь на прохладную чешую.

– Мы идём туда, куда смотрит твоя голова, – сказал я. – К Истоку. Твоя застава снимается, пост теперь у нас общий. Пойдёшь первой.

Золотые полосы на её боках мигнули и налились ровным светом. Длинное тело развернулось в темноте против движения воды, и Тишь пошла вверх по ручью, беззвучно, держась в трёх шагах перед нами.

Так мы и двинулись в ночь по берегу вверх. Впереди змея, за ней я с шкатулкой за спиной, следом двое охотников с торбами, и где-то там, в самой глубине чащи, лежало озерцо в кольце древнейших деревьев, к которому нам предстояло успеть раньше, чем из него допьют последнее.

Пользоваться помощью Моха или Михи я сознательно не стал. Мне нужно было увидеть, что творится в моих землях на пути воды. Иначе я бы мог упустить нечто важное.

Вокруг искрились светлячки, и раскрывались шляпы флуоресцирующих грибов. Лес расступался перед Тишью сам, подлесок отводил ветви от лиц.

А ещё василиск обходил стороной всякую воду. Лужу на тропе, которую человек перешагнул бы не глядя, Тишь обтекала по дуге в три сажени, и мы шли за ней след в след. По всему выходило, что моя змея видела в этих лужах что-то, чего не видел ни лес, ни я.

Первое настоящее подтверждение её правоты мы получили у старицы за дальним покосом. Она числилась у меня тихой заводью, заросшей полумесяцем стоячей воды. Тишь взяла от неё в сторону загодя, шагов за сто, и повела нас дугой через покос, по открытому пространству – чего она не делала ещё ни разу за ночь.

На середине этой дуги я всё же оглянулся. Поверхность старицы лежала под звёздами ровным тусклым зеркалом, и по нему, поперёк безветренной ночи, прошла одна длинная медленная волна, от дальнего конца к ближнему.

На первом привале, в сухом овраге под корнями поваленной ели, я проверил ношу. Холстина, в которую я заворачивал шкатулку, промокла насквозь, до последней нитки, и травы под ней слиплись в тёмный войлочный ком. Самое изделие было сухим только сверху, на крышке, а снизу, по шву, набухала ровная влажная полоса. Дома листок отдавал росу редкими каплями, которые можно было сосчитать по пальцам. Теперь он тёк ровно и не переставая.

Слава тем временем пустил по кругу флягу, и колодезная вода после четырёх часов ходу показалась мне слаще любого кваса. Сам он отпил два глотка, завинтил крышку и убрал флягу за пазуху, к теплу.

– Экономишь? – спросил я.

– Считаю, – поправил он. – Фляг у нас на три дня, если пить в меру. А по-походному – на все пять. Раз уж из твоих ручьёв нам теперь ни глотка нельзя испить, буду считать я, у меня выйдет честнее, я жадный.

– Предосторожность хорошая. Но надеюсь, что нам не придётся задерживаться и на три дня.

Виктор промолчал, только передвинул свою торбу с солью так, чтобы она шла у него под правой рукой.

Мох вышел к нам во втором часу ночи, на краю старого малинника.

Он встал поперёк тропы серой горой, и Тишь легла на землю в трёх шагах от него и погасила полосы совсем. Охотники за моей спиной остановились без команды. Мох показался для всех нас.

– Хозяин в ночь идёт, – сказал Мох. – К воде идёт.

– К воде, – подтвердил я. – К самой старшей.

– Зверь от ручьёв ушёл. Весь. Кабан ушёл, олень ушёл, мышь и та ушла. Пить ходят к дождевым ямам, где вода с неба льёт. Из земляной воды не пьёт никто. Малый народ по дуплам сидит, наружу не идёт.

– Вот как. Значит, и зверьё опасность чует, – озвучил Виктор свои мысли.

Мох переступил ещё раз, потянул ноздрями воздух, и вдруг вся его серая туша подалась назад, разом, всеми четырьмя ногами. Голова его с рогами-корягами нагнулась к моей сумке, не приближаясь ни на пядь.

– Что несёшь, хозяин? – спросил он, и простые его слова легли тяжелее любых заклятий. – От неё водой пахнет. Больно уж странной. Знакомый запах. Но никак не пойму, откуда.

– Сам хочу узнать, Мох. За тем и несу.

– Неси, коли взял, – сказал он, смотря на сумку. – Только на ночлег с ней в одну яму не ложись. Клади поодаль.

Точнее про пиявку у сердца не сказал бы ни один профессор, и я запомнил его слова.

– Мы идём сегодня не быстро, осторожно. Пойдёшь с нами? – предложил я.

Лось мотнул тяжёлой головой в сторону, откуда мы пришли.

– До оврагов провожу. Дальше мне ходу нет, сам знаешь.

Он развернулся и пошёл рядом с нами. У оврагов дух остановился и стоял неподвижно, пока темнота не съела его серую тушу за нашими спинами.

Шёл я и думал о спящем у себя за спиной, потому что не думать о нём было невозможно. Лиза насчитала ему пульс вдвое реже человеческого, ровный, глубокий, и теперь, в тишине мёртвого леса, мне временами казалось, что я слышу его сквозь ремни, лопатками, редкие тяжёлые толчки в такт чьему-то чужому сну.

Проверить это было нельзя, слуха её у меня не было, и я запретил себе слушать спину. Однако одно я знал к этому часу уже наверняка. Чем ближе мы подходили к Истоку, тем щедрее сочилась шкатулка, и если это был не страх, то точно нетерпение.

Дальше лес вокруг переменился. Он вёл нас и держал тропу, но из него ушли звуки. К сухому руслу мы вышли за час до того времени, когда небо начинает сереть. И мне показалось, что сегодня дорога вела нас сильно дольше, чем обычно. Словно лес сам опасался пускать меня к Истоку.

Виктор поднял руку раньше, чем я успел открыть рот, и мы легли за гребень старой промоины все разом. Внизу, там, где летом лежала полоса окатанных камней, по которой мы в прошлый раз прошли, как по мостовой, текла вода.

Поток был неширокий, саженей пять, и неглубокий, по колено, и по всем законам этого мира ему полагалось журчать на камнях во весь голос. Однако вода эта шла вниз в полном молчании.

– Обход через ельник, как решили. По гребню, от воды не ниже десяти шагов, – напомнил я.

Мы поднялись и пошли вдоль потока, забираясь выше по склону, и вот тут я увидел то, что поселилось в моих землях. Вода в русле двинулась следом за нами.

Уровень в потоке приподнялся на ладонь, потом ещё, и тёмная гладь полезла из русла на наш берег, языками вытягиваясь вверх по склону нам наперерез.

– Стоять, – сказал я, и все остановились.

Тишь развернулась у моих ног головой к потоку, и полосы её налились светом в полную силу, впервые за ночь. Из ближнего языка, в пяти шагах от нас, начали подниматься пальцы. Длинные, серые, без ногтей, они выходили из тонкой плёнки воды, которой не хватило бы утопить и мышь, выходили десятками, и следом за пальцами из этой же плёнки стали набухать горбы спин.

Дальше мы сработали так, как я проговаривал им обоим ранее, и ни один не сбился.

Первым ударил валом Виктор. Земляной гребень высотой по пояс вспорол склон поперёк обоих языков, отсекая их от русла, и вода, что успела заползти выше вала, осталась запертой в двух мелких лужах, а в них остались те, кто в них формировался. Земля воду не берёт, только запирает.

Из ближней лужи тварь поднялась в полный рост.

Она была выше и уже человека, серая, глянцевая, и на месте лица у неё находилось ровное гладкое место. С длинных рук её стекало, да она и сама сочилась всем телом. Ей не хватало воды, чтобы поддерживать свою форму, и она это знала. Существо двинулось к Славе.

– Корни, – сказал я, и лес мигом ответил.

Из склона под тварью взметнулись корневища старой ели, оплели её поперёк туловища и по рукам и растянули над землёй, оторвав от лужи, от последней влаги. Тварь забилась беззвучно, страшно, всем телом, и там, где корни держали её, тело начало сохнуть и сереть пепельным.

– Соль! – рявкнул Слава уже в голос и сам же ударил первым.

Бить горстями он посчитал ниже своего достоинства. Охотник вспорол торбу ножом и обрушил на растянутую тварь весь мешок разом, с головы, как гасят огонь песком, и туда же, следом, высыпал пол торбы сухого речного песка. Существо под этой сухой лавиной осело, истончилось и посыпалось, и через десяток ударов сердца в корнях висела одна серая пустая шкура, лёгкая, как осиное гнездо.

Второй твари подняться не дали вовсе. Тишь ударила её взглядом ещё в луже, в тот самый миг, когда над водой нависли плечи, и тварь застыла глянцевым горбом, а корни вынули её из воды, застывшую, и держали в воздухе, пока она не высохла сама, тихо, как сохнет на заборе бельё.

Весь бой уложился в то время, за которое человек прочитает страницу.

Мы немного постояли в молчании и вслушивались. Поток за валом Виктора опал обратно в русло и шёл дальше как ни в чём не бывало.

Об отступлении здесь не шло и речи, я это понимал ясно. Поток просто потерял двух тварей и продолжил движение.

Я подошёл к висящей в корнях шкуре и осмотрел её, не касаясь.

Тварь с берега, которую мы сушили вчетвером у реки, была слеплена из воды и совсем малой горсти живого. В этой живого сидело куда больше, чем в той. Сквозь пепельную шкуру, там, где у неё должна была быть сердцевина, проступал плотный тёмный сгусток размером с два кулака, и я знал, из чьих запасов этот сгусток был набран. Подобные существа ходили по моей земле вовсе не для дозора. Они кормились и подрастали.

– Барин, – сказал Слава негромко.

Он стоял, вытянув перед собой правую руку, и смотрел на рукав. Там, где стекавшая с твари вода плеснула ему выше рукавицы, сукно выцвело добела.

– Рука как? – спросил я.

– Целая, – он пошевелил пальцами, сжал кулак, разжал. – Не достало до руки. Рукавица защитила.

Он её стянул и осмотрел со всех сторон, кожа её изнутри тоже стала белёсой, высохшей в жесть. Слава хмыкнул, сунул её за пояс белым пятном наружу и затянул ремень.

– Пусть висит, – сказал он. – Для памяти. Чтоб не совал руки куда не следует.

– Барин, – Виктор говорил, глядя на поток, и ружьё из рук не выпускал. – Вода в гору не идёт. Никогда и нигде. Её вели.

– Вели, – согласился я. – Смотри сам. Засаду поставили не на русле, где мы ждали бы её, а на обходе, на который мы должны были свернуть, увидев поток. Нас читали на два хода вперёд. А для этого нужны глаза. И я знаю, кому они принадлежат.

Посмотрел вниз, на склон, по которому мы поднялись, и тот уставился на меня десятком мелких луж, тусклых под серым небом, самых обыкновенных, мимо которых мы шли всю ночь. Тишь обходила каждую из них по дуге.

– Лужи, – сказал я. – Каждая на этой земле теперь чей-то глаз. Вот почему василиск водил нас петлями. Запомните оба: с этой минуты воду не переступать никакую, хоть бы в ней воробью по колено. Обходить так, как Тишь огибает.

Дальше мы придерживались этой стратегии, перевалили гребень, прошли через ельник и вернулись на маршрут в версте выше по склону, и там, на первом же сухом взлобке, я снял сумку, потому что почувствовал спиной то, чего чувствовать было нельзя. Сумка промокла у меня на спине насквозь.

С нижнего её шва, когда я поднял её на вытянутой руке, сорвалась капля, за ней вторая, и падали они не вниз.

То есть вниз, конечно, гравитация в этом мире работала исправно. Только упав на мох, капли собирались в бусины, замирали на секунду, словно осматривались, а потом трогались с места и ползли все до единой в одну сторону. Вверх по склону, между стеблями, огибая хвоинки, они сползались друг к другу, сливались в бусины покрупнее и уходили туда, где за деревьями, в темноте, шла к ущелью вода.

Мы смотрели на это втроём, и никто не говорил ни слова, потому что объяснения этому не было. Одно я понял твёрдо: предмет замоей спиной знал эту дорогу лучше нас всех

К ущелью мы вышли на сером рассвете.

Последнюю версту подъёма сумка капала уже на ходу. Я слышал это сквозь скрип ремней.

Исток открылся нам с последним поворотом, и я остановился. Озерцо за эти дни обмелело на добрую треть. Вокруг воды кольцом лежала полоса обсохших камней, тёмных по старой кромке и светлых по новой, и по этой светлой полосе было видно, как быстро уходит вода.

А на обсохших камнях, у самой воды, спиной к нам сидел человек.

Тишь у моей ноги оцепенела от головы до хвоста. За спиной у меня сухо, почти неслышно лёг на боевой взвод курок, и я поднял руку, останавливая Виктора раньше, чем палец его дошёл до скобы.

– Пуля воду не берёт, – сказал я негромко.

– Не берёт, – согласился человек у воды, не оборачиваясь, и голос его я узнал с первого слова. – Рад, что вы это усвоили, Всеволод Сергеевич.

Он поднялся одним движением, спокойным и экономным, и повернулся к нам. Лицо его было тем же, что в купальне, обыкновенным до незаметности, и смотрел он мимо охотников, мимо змеи – мне в лицо, так же прямо, как смотрел, когда говорил про душу.

Он сделал один шаг от воды, и на камне, там, где он сидел, не осталось ни следа сырости.

– Отдайте мне то, что принесли на спине. Отдайте своей волей, из рук в руки. И я навеки пропаду с ваших земель, с водой, с тварями и со всем, что за мной пришло. Даю слово. А слово у меня одно, как одна у меня вода.