Алла никак не хотела работать, как я ни бился. С ней не справился даже Леон Гальперин. Он мне активно помогал, так как я вдруг оказался у него в первом поколении, а основные дивиденды крупные Гербалаевы получают именно с трех первых поколений. То есть я это раз, подписавшийся под меня – два, подписавшийся под него – три. Все Гербалаевы, стоявшие между мной и Гальпериным, сошли с дистанции, и он оказался кровно заинтересованным в моей персоне и в персоне Аллы Лурье, новоиспеченного супервайзора.
Муж Аллы, наталкиваемый цепким гинекологическим прошлым, обеспокоился хронизацией процесса. Он потребовал от меня не только тех денег, которые занял я, но и тех, что занял он сам на приобретение продукта. Причем со сложными процентами. Он захотел, чтобы я лично продавал их продукт, хотя я неоднократно говорил ему, что не собираюсь этого делать и только покажу, как надо.
Освирепевший гинеколог вызвонил меня к себе домой и стал угрожать. Я в ответ пригрозил ему несуществующей крышей.
Догадываясь, что у человека с друзьями, одалживающими доллары, могут быть и другие друзья, я заметался.
Время стояло тревожное. Повсюду мне мерещился мафиозный гинеколог, спускающий на меня свору бритых ньюфаундлендов. Домашним я запретил подходить к телефону и отпирать дверь.
Напившись, пошел в магазин-погребок навестить супервайзора Арама. Арам действовал параллельно мне, мы ходили под одним спонсором. Он не ограничивался брачным союзом с Гербалаевым и крутил какие-то другие торговые дела. Занятие, неприличное для Гербалаевых, злостная ересь.
Арам уже почти откололся от Гербалаева. Тому немало способствовал сам Валера Гаврилихин, который, уже не стесняясь нижестоящего, однажды при мне объявил терпеливой жене, что «едет инструктировать Арама». Учебные материалы звякали и перекатывались в авоське.
И вот, шатаясь и убиваясь, я спросил у Арама совета. Выслушав меня, Арам серьезно подтвердил мою правоту и позвал эксперта. Экспертом был страшный, надменно снисходительный человек со шрамами, немногословный и конкретный. Он тоже меня послушал и равнодушно вынес вердикт:
– Надо искать ментовскую крышу.
Утвердившись в обоснованности страхов, я последовал совету и нанес упреждающий удар: сдал гинеколога знакомым органам, хотя сам он еще ничего мне не сделал. Органы, впрочем, оценили его бездействие и тоже ему ничего не сделали.
Знакомые органы недоверчиво все записали и обещали в случае чего убить и посадить всех виновных.
Эпизод 25: Крушение сказки
Встречная распальцовка и бряцанье воображаемым оружием завершились пшиком.
Никто не тронул меня, и я тоже никого не тронул.
Скандалисты угомонились, а я вернул им то, что брал; того же, что брали они, не вернул, как и предупреждал.
Прошли годы, а эта история так и покоилась камнем в душе. Вроде камней, которые будоражат мочеточник. Я чувствовал сильнейшие угрызения совести.
Пару лет назад, однако, камень вдруг тронулся и вышел. Алла Лурье неожиданно позвонила и стала сожалеть о доисторическом поведении супруга. Потом принялась вкрадчиво и заботливо интересоваться моими делами. Я насторожился. И не напрасно: она попыталась завербовать меня в «Визьон». Тут я вздохнул с облегчением, довольный, что не ошибся во время оно и правильно уловил дурную склонность к пирамидальной торговле. Супруги Лурье ничему не научились, но это была уже не моя забота.
Однако вернемся в скорбное прошлое. Дела мои неслись под откос. Никто не подписывался, ничего не продавалось. Размахивая американским альбомом, я уже не упускал случая с утра пораньше, до презентации, наведаться в услужливое кафе и насосаться там ядовитого топлива.
Презентации я вел в невменяемом состоянии. Автопилот работал исправно, хотя и не без досадных сбоев.
– Ты чего, рехнулся? – недовольно спрашивал меня Олег Иванов, волк-тим, которого я продавал как успешного человека вместо спившегося Валеры. – Ты зачем со сцены говоришь «Алё»?
Группа, которую я возглавлял, с удовольствием копировала лидера и совершенно распоясалась. Пили, задирали прохожих, несли околесицу.
Выходя на охоту под предлогом соцопроса, я никого не опрашивал и сочинял рассказ «Далеко – близко».
И вот наступил день, когда я, лежа на диване, почувствовал, что не могу встать. Я не находил в себе сил ни на что – не мог не то что разбросать листовки по почтовым ящикам или повесить на березу объявление, но даже не мог забрать честно заработанные деньги.
Мне хотелось одного: лежать и смотреть в потолок.
Гербалаевы тревожились за меня. Примерно через год после моего выхода в тираж я получил по почте новый, синий уже, супервайзорский значок и письмо, извещавшее меня о том, что я, несмотря на бездействие, был и остаюсь в рядах Гербалаевых; более того – мне присвоено почетное звание Национального Супервайзора, навечно. Чтобы двинуться дальше, окрыленным успехом, я должен был выкупить к такому-то числу столько-то и столько-то – тогда меня ждут фантастические школы и мероприятия в разнообразных городах мира.
Еще через год мне пришло озабоченное письмо, в котором меня лишали звания Вечного Национального Супервайзора и предлагали сделать те же закупки, чтобы его вернуть.
Эпизод последний: Небесные тела
Осознание необходимости заняться чем-то другим было для меня ужаснее всего. Это означало сокрушительное поражение, второе после разбитного заведования малым женским табуном.
Мне составили протекцию, и я пришел в итальянскую фирму по продаже мебели, плитки и прочей дряни. На собеседование, наниматься торговым агентом. Все в этой фирме стоило невероятно дорого, но директор местного филиала, капиталистический старикашка по имени Франко Бово, не унывал.
Работа казалась привычной: искать богатую публику с новыми домами-квартирами, совать этой публике проспекты, договариваться.
К моему появлению фирма сумела продать лишь винтовую лестницу, да и ту сломали при транспортировке.
Франко дотошно расспрашивал меня о коммерческом опыте. Я честно все рассказал.
– Дотторе, – мягко сказал Франко, прикрывая глаза, – удовлетворите мое любопытство.
И стал выпытывать про Гербалаевых. Я вяло и тускло обрисовал ему достоинства и перспективы, показал альбом.
– Это же очень дорого, – заметил он, думая о своей чертовой плитке.
Я мало-помалу воодушевился и, переживая рецидив, попытался втюхать ему продукт, но скаредный дед загадочно молчал.
Забрав проспекты, я отправился в Зеленогорск и долго бродил среди недостроенных дач, постепенно признаваясь себе, что дело не в плитке и не в лестнице – я просто не в состоянии снова кому-то что-то предложить и показать.
Придя в ярость, я зашвырнул проспекты куда подальше.
Вокруг меня тем временем плелся семейный заговор, имевший целью вернуть меня к прежней деятельности. Я почти не сопротивлялся. Я лежал на диване и вспоминал, как итальяшка назвал меня «дотторе», хотя это, как мне объяснили, означало не «доктор», а просто было уважительным обращением к человеку с высшим образованием. На потолке, тем не менее, проступали огненные Полумесяц и Крест.
Небесные тела, довольные моим послушанием, установили надо мной опеку, за которую я вновь отплатил им черной неблагодарностью.
Обосновавшись в тихой и сонной больнице, отдыхая от Гербалаевых, я блаженствовал полгода. Потом присмотрелся к окружающей обстановке и понял, что пора вернуться к перу.
© апрель – май 2005
Место №24
Дневник книготорговца в тридцати трех посланиях
Словосочетание «Начало века» всегда пробуждало во мне приятные ассоциации. Я вспоминал серебряных писателей и поэтов, огорчаясь их беззащитной хрупкостью перед лицом грядущего.
Начало нынешнего века представляется мне иным. Главной особенностью литературной ситуации мне кажется то, что я, как обычно, остался без денег.
Поэтому, когда Александр Николаевич Житинский, хороший писатель и бескорыстный держатель издательства «Геликон Плюс», обратился с призывом посидеть на книжной ярмарке с книжками талантливых, но никому не известных авторов, я откликнулся. Я уже пробовал себя в коммерции разъездной и не видел ничего зазорного в том, чтобы попытать счастья в коммерции стационарной. Особых иллюзий у меня не было. Трудовой договор заключили устно; на бумаге он уместился бы в два предложения. Не прошло и двух месяцев, как я объявился на знаменитой книжной ярмарке в петербургском ДК имени Крупской, в обиходе – «на Крупе».
И взялся вести дневник.
Мое место значилось под номером 24.
Послание первое