Камертон памяти
— То есть вы все знали с самого начала? Зачем же вся эта инсценировка? — Аннета готова уже была вспыхнуть как подпаленный фитиль из газеты. Она отстранилась и встала в боевую стойку.
— Ну, вы же не виноваты ни в чем, я совсем не хотел сделать вам больно, лучше, чтобы вы все узнали бы не от меня.
Аннета не отвела взгляда, распрямила плечи. Ведь это так! Чего стыдиться. Да и какой смысл? Прошлого она изменить не могла, но настоящее всецело зависело от нее. В глазах заплясал злой, лихорадочный огонек, который заставлял далеких предков уходить в море в самый лютый шторм.
— Но это же не всё, так ведь? — выпалила она, пятясь инстинктивно назад, пока не уперлась в стеллаж. — В этой истории есть кое-что, ещё один фальшивый звук, коли все в ней основано на музыке! Если Мейнгель подписал приказ о расстреле, почему на могиле Жана-Люка лежала клавиша с моим именем, и ни с каким другим именем? И кто оставил её там три недели назад? Жан-Люк умер. Мейнгель, если бы выжил, должен был быть глубоким стариком. Но маркер на пластике... свежий.
Марк медленно отошёл к окну подвала, за которым сквозь витиеватую узкую решётку было видно только небо цвета дегтярного мыла.
— Есть факты, Аннета, которые вы никогда не найдете в архивных записях, — сказал, не оборачиваясь. — Их передают из уст в уста, как рыбацкие байки о кораблекрушениях и огромных акулах-людоедах. В сорок четвёртом, когда канадские войска вошли в город, Генриха Мейнгеля не нашли ни среди пленных, ни среди убитых. Он испарился. Но за день до прихода канадцев, когда горели склады в порту, на ферме у Дюрана видели человека в гражданской одежде, вспоминали местные, мол, хромал на правую ногу.
— Ну очевидно же. Это был Жан-Люк, — Аннета бросила фразу, чувствуя, как у неё перехватывает дыхание. Она сама не верила в то, что говорила.
— Нет, — Марк повернулся к ней, и его лицо в жёлтом свете фонаря показалось бледным, будто он вот-вот потеряет сознание. — Огорчу, но… Аннета напряглась, понимая, что надеждам сейчас не суждено будет оправдаться. Молот судьбы разрушит их. Надо подготовиться. Дыши-дыши. И в этот момент Марк продолжил: —Жан-Люк никогда не хромал на правую ногу, потому что повредил левую. Тот человек сильно припадал именно на правую, потому что за день до этого он выпрыгнул из окна комендатуры, когда там начался пожар. Да, Аннета, это был Генрих. Он сбросил китель, раздобыл одежду, и кто-то помог ему уйти.
— Неужели Жан-Люк помог ему? — Аннета доплелась обессиленная до табурета и села, обняв себя, озноб кусал руки, спину, живот. Её сумка с документами и камертоном соскользнула на пол со стола, но она даже не заметила этого. — Но почему он спас убийцу отца своей любимой женщины?
— У вас хорошая интуиция. Мейнгель не взрывал порт, — Марк подошёл к столу, открепил записку с нарисованной скрипкой и посмотрел на неё сквозь свет латунного фонаря. — Перерезал провода в распределительном щите под скалой Сен-Никола Жан-Люк Шавель по просьбе Элен, которая умоляла его спасти город. А Мейнгель... Мейнгель взял это на себя и подписал приказ о расстреле, чтобы отвести подозрения от Жана-Люка и Элен. Он знал, что его всё равно расстреляют свои же, если узнают, что тот допустил саботаж в порту. Генриху повезло воспользоваться выбором.
— Каким?
— Он выбрал за что умереть: за фашистскую форму или за единственную чистую ноту в своей жизни.
Подвал наполнился тишиной, Аннета отчётливо слышала, как бьётся сердце — часто, метрономом отмеряющее секунды до гибели мира. Ее прежнего мира. Она поняла, что жизнь до, выстроенная на заложенной матерью любви к математической точности — лишь попытка не слышать ни одного рвущего душу фальшивого аккорда. Фальшивый ли аккорд, прозвучавший громогласно в Фекане, в ноябре сорок четвёртого года, сейчас Аннета пока не могла решить. Два мужчины любили одну женщину и спасшие друг друга, чем обрекли себя на вечное молчание.
Она достала из кармана клавишу и прижала к груди.
— Так кто же тогда положил её на могилу? — прошептала она.
Марк оперся о стол, Аннета догадалась, устал, но крепится. Он посмотрел на неё с загадочной улыбкой, пригладил волосы, будто тянет время раздумывая, стоит ли ей сообщать то, что знает. От этого прониклась к нему еще большим уважением, Марку не все равно.
— В Фекане до сих пор живёт один старик, — вкрадчиво начал он. Таким тоном начинала рассказывать сказки соседка, мадам Декар. Анри, так его зовут, почти уже не выходит из своего дома. Он слепой. Всю жизнь настраивал и ремонтировал инструменты по памяти, представляете, у него абсолютный слух. Так, о чем я хотел сказать? — Марк закрыл рот рукой, скрывая зевоту. — А-а, простите… когда он регистрировался в муниципальном управлении в сорок шестом, то записал свою фамилию как Клэр, объяснив, что это фамилия его покойной матери. Может быть, старый Анри ждал вас, Аннета?
— Мэрия? Да еще и сорок шестой. Уф-ф. Я совсем запуталась, Марк, пойдемте уже по домам, утро вечера мудренее.
Марк благодарно кивнул и улыбнулся.
Глава 6. До ми соль
Ноябрь 1944 года. Фекан
Дождь уже третьи сутки, смывая со стен комендатуры остатки серой штукатурки и обнажая старый, потемневший от времени красный кирпич.
Генрих Мейнгель перед зеркалом рассматривал свое отражение в чистом, выглаженном, застёгнутом на все пуговицы мундире, он стряхнул невидимую пылинку с сияющих в тусклом свете керосиновой лампы погон обер-лейтенанта. Он выглядел безупречно — так и должен выглядеть немецкий офицер перед лицом неминуемой катастрофы.
Только почему дрожали руки? Он сжал камертон еще крепче, так что даже гладкие края металла врезались в кожу ладони, оставляя вмятины. Мейнгель хотел бы сейчас чувствовать хоть что-то, кроме этой нестерпимой боли. Она батарейной кислотой выжигала нутро. На лбу заблестела испарина, а лицо стало белее марли. Он хлестнул свободной рукой по щекам. К сожалению, обер-лейтенант знал причину симптомов. Страх…
За дверью нарастал хаос. Пронеслись несколько набоек сапог, послышались испуганные крики солдат, матерный ор офицеров, неожиданно — женская истерика. По старому паркету с грохотом поволокли ящики, царапая паркет. А с востока уже доносился яростный гул канонады, канадские войска были километрах в десяти от города, не больше. Нет сомнений, все кончено. Германия отступала, оставляя лишь руины и трупы тех, кто до последнего верил в её непобедимость и величие.
Дверь без стука отворилась, Мейнгель выругался, обернувшись. В комнату вошла Элен лишь в мокром сером свитере поверх простенького платья ниже колен, он облегал её похудевшие плечи. Растрепанные волосы прилипли к щекам, между прядей заметил жухлую траву, в глазах ужас.
— Они забрали моего отца, — взмолилась она с порога. — Его и ещё девятерых. Комендант сказал: если тот, кто перерезал кабель в порту, не явится до полуночи, их всех расстреляют.
Генрих снова уставился равнодушно на своё отражение в зеркале, словно пытался запомнить лицо — лицо человека, который совершил самую большую ошибку в своей жизни. Да, он презирал себя за то, что согласился стать солдатом.
— Элен, я знаю, кто это сделал, — безэмоционально сказал он. — И он никуда не убежит, хромому сделать это очень сложно.
— Это был Жан, да? — она сделала шаг к нему, её деревянные сабо простучали по красно-синему ковру. —Что ты с ним сделаешь?
— Я? — он наклонился так близко, что Элен увидела его сузившиеся зрачки и услышала мятное дыхание. Ее бросило в дрожь от запаха чистоты и одеколона.
— Девочка моя, я хочу, чтобы он увез тебя отсюда, — Генрих сунул камертон в карман и взял ее за руки. Ощутил холод ее ладоней точно от камней на дне Ла-Манша. — Он сделает для тебя то, чего я никогда не смогу в этой форме, держись его и этот парень сохранит тебе доброе имя. А не то, за которое в тебя будут плеваться прохожие на улице.
Элен не сдерживала слез. Она хотела броситься ему на шею, обнять, вцепиться в ноги, умолять не бросать ее. Элен позабыла об отце, об оккупации, о том, что она наделала, отдавшись врагу. Ей было все равно на свою никчемную жизнь — нет в ней смысла без Генриха Мейнгеля. Но так и застыла на месте тюлевым апогоном.
Мейнгель достал из кармана мундира плоский латунный ключ от дорожного пианино.
— Я оставлю записку под клавиатурой, — сказал он, не отводя взгляда. — И этот камертон. Если... когда всё закончится, найди его, это для нашей дочери. Не смотри на меня так, знаю, что будет девочка. Назови её Терезой, как мою мать, меня утешит эта мысль.
— Генрих, нет, — она попыталась вырваться, но он держал её крепко, не давая отступить ни на шаг. — Не делай этого. Послушай, канадцы уже близко, они возьмут тебя в плен, и ты будешь жить, слышишь, вернёшься домой, в свой Саксонский лес... — шептала Элен, боясь коснуться его, будто дотронется и его образ тут же испарится. Исчезнет навсегда.
— В Саксонии больше нет лесов, Элен, — он натянуто улыбнулся и мягко коснулся губами её лба. — Саксонцы задолго до нашего появления на свет изобрели белый фарфор, газовый фонарь, наши мастера делали уникальные скрипки, а теперь это промышленная машина, работающая на войну. Закончилась моя музыка… здесь, в вонючем нормандском порту, под стук твоих башмаков. О-о, моя девочка, лучшая музыка, какую я когда-либо слышал: звук твоих шагов и слова любви. Никто, кроме тебя и не любил меня, Элен.
Мейнгель расцеловал кончики ее пальцев и подошёл к столу, достал бланк с двуглавым орлом и печать из верхнего ящика, уверенным, летящим почерком написал:
«Приказ о расстреле заложников в связи с актом саботажа в порту Фекана от 14 ноября 1944 года. Привести в исполнение незамедлительно. Обер-лейтенант Г. Мейнель».
— Неужели ничего не изменить? Ты убьешь моего отца? — Элен раздирали чувства, она никогда не сможет залатать дыру в сердце от боли утраты. Утраты двух близких людей в один день.
— Зато спасу нашего ребенка. Я сделал выбор и за твоего отца, имел честь говорить с ним, если смерть — цена спасения дочери — он готов.
Мейнгель поставил в конце приказа подпись с размашистым завитком на конце, похожим на оборванную струну.
— Иди, Элен, — сказал он, не поднимая глаз от стола. — И не оборачивайся. Лучше послушай, море сегодня поёт фа-диез — неподходящая нота для прощания.
Элен выбежала из комнаты, ее толкали разбегающиеся как тараканы от «Циклона Б» испуганные вояки. Она ненавидела оккупантов с такой же силой, как любила одного из них. Ведь дурочка не знала, что средством дезинфекции, названным в честь атмосферного явления, убивали людей в газовых камерах.
Генрих Мейнгель метнулся к пианино, распахнул крышку и вдавил три клавиши одновременно. До — Ми — Соль. С этого аккорда начиналось обучение игре на фортепиано во всем мире. До — Ми — Соль. Летел прощальный аккорд Генриха Мейнгеля к Элен. Чистый, глубокий звук, без фальшивой интонации. Словно дерево и латунь на мгновение забыли про соль Ла-Манша и зазвучал так, как звучал в мастерской его деда в Клингентале в тридцать восьмом году.
Генрих минут десять лупил по клавишам. Резко остановился, будто силы покинули его, вытащил из кармана пистолет, погладил вороненую сталь, бережно положил его на клавиши и задул керосиновую лампу. В комнате стало совсем темно, и только море за окном продолжало ворчать, вымывая из берегов Нормандии остатки человеческой памяти.
Глава 7. Резонанс
Аннета шла позади Марка и думала, что здесь, в подвале аббатства Бенедиктинцев время точно сочилось сквозь известняковые плиты вместе с грунтовой водой высолами, похожими на седые пряди. Латунный фонарь в руке Марка нервно моргнул, прежде чем снова разгорелся ровным, ржаво-физалисовым пламенем. Аннета услышала где-то внутри себя многоголосье — тысячи монахов молились в кельях, может от усталости? В тот же миг появилось ощущение, что все ее парижское прошлое растворилось в этом заточении, где навеки поселилась вековуха-темнота вместе со старыми бумагами.
Зажатый в ладони камертон уже не казался холодным. Аннета боялась выпустить его из руки даже на мгновение, теперь он впитал тепло и влагу её пальцев, став ее смыслом, продолжением тела и нервной системы, все в ней вибрировало в унисон с этим крошечным двузубым тюнером из саксонской стали.
— Вы дрожите? Вам холодно? — Марк будто почувствовал ее состояние, и коснулся локтя. Его голос отразился эхом от низкого каменного свода, и звучал непривычно глухо, словно сырость, пожирающая стены, поглотила и высокие частоты, оставляя лишь давящий на барабанные перепонки бас.
— О, нет, от всех этих последних новостей буквально потряхивает, — Аннета высвободила руку, подняла глаза, пытаясь разглядеть его лицо, разгадать, не кроется ли угроза или насмешка в его заботе. Но увидела на скулах, на подбородке, щетинистом и чуть скошенном, корявые тени от фонаря. И в этой игре тьмы со светом его обветренные скулы казались уже не вытесанными из дерева, а кремневыми, из него с давних времен нормандские рыбаки строили дома. Только этот камень выдерживает натиск зимних штормов. Она приблизилась и почему-то шепотом спросила: — Знаете, Марк, во мне будто что-то перемкнуло. Не знаю, как лучше выразиться. Вот был во мне внутренний камертон, он улавливал и отделял правильное от неправильного, чужака от своего, и бац, все… Я физически ощущаю, что потеряла эту способность. А у вас бывало такое — когда не знаете, туда ли идете?
Марк наклонился, почти к уху, обдав горячим дыханием щеку и шею: — Бывало. И не раз.
Они застыли перед выходом, Аннета вцепилась в рукава его куртки, Марк поддерживал ее, словно балансировали на краю утеса — разомкнуть объятия смертельно опасно.
— Мама внушала всю жизнь, что фальшь, без разницы в чем — грех, и искупить его можно, о-ла-ла, чем же еще! только трудом. Сначала бесконечные повторы пассажей, пока пальцы не собьются в кровь. Представляете, иногда играла с закрытыми глазами, чтобы на клавишах не видеть эти бурые пятна. И так во всем! Я жила по жесткому правилу: доведи до конца начатое, не ври, — выдохнула Аннета исповедь.
Марк молча выслушал, не перебивая. Лишь едва касаясь, провел ладонью по ее влажным волосам.
— Нам нужно идти, — наконец сказал он и распахнул дубовую дверь. Пара вышла в шторм, он мгновенно принял их в свои ревущие объятия.
Аннета обернулась. Померещилось, что папки с отчетами, доносами, справками ожили, и встревоженно зашуршали бумажными крыльями вслед. Качнула головой, пытаясь отогнать наваждение, накинула капюшон. Разговаривать в такую непогоду бессмысленно. Не сговариваясь, молча ускорились к отельчику, Марк не выпускал ее руку. Аннете это нравилось, но не больше. Забота о гостье или коллеге — норма. Или как повезет?
В холле гостиницы Марк учтиво попрощался, махнув рукой Ле Галлю, борющемуся со сном с помощью чтения газет. Аннета уже направилась к лестнице, когда новый напарник по розыску окликнул:
— Аннета, а не хотите завтра навестить Анри?
— Анри? — ноги подкашивались от усталости, а мозг выдавал бредовые ассоциации, решила, что Марк опять зовет ее на кладбище.
— О нет, спасибо! В другой раз, — пробурчала она.
Марк подошел к стойке, что-то шепнул Ле Галлю, тот нахмурил ворсистые брови, но протянул бумажный пакет. Для постоянных гостей, приезжающих в неурочный час, были заготовлены сухие пайки. Он догнал ее, вручил перекус, и нерешительно продолжил: — Так я заеду? Отведу вас позавтракать и поедем к Анри. Он живёт за старым маяком. Это прям на краю утеса, живописно, но в такую погоду туда трудно добраться пешком. Если не против, заеду около одиннадцати утра. Как раз успеем до отлива, иначе вода отрежет путь по нижней дороге.
***
Аннета встала гораздо раньше, чем за ней приехал Марк. Быстро почистила зубы, хорошо, прихватила с собой пасту и щетку, посмотрела в треснутое зеркало, к черту приметы, отшатнулась — не узнав курносую дамочку с вмятинами по всему лицу, синяками под глазами и взъерошенными волосами. Вроде и спала, не ворочалась, не вставала, чего давно не было, а все равно не выспалась. Вид соответствующий.
Когда в дверь постучались, Аннета уже накинула канареечную куртку и была во всеоружии. Из нее вышел бы легионер что надо, собиралась со скоростью солдата по тревоге, никаких опозданий и капризов. Мама была бы ей довольна. На пороге стоял Марк, осоловелые, но полные жизни глаза. Рубашка, ого, неужели снял это вязаное рубище! Джинсы, конечно, оставляли желать лучшего, даже в бродяги, найдя их в помойном баке, и то побрезговали. Зато Марк благоухал нишевым парфюмом, надо же, удивил. Правда мшистый запах, перемешанный с оттенками выделанной кожи и хвои и сандала ее, скорее настораживали, но этот аромат определенно ему шел. И гораздо приятнее того, чем пах накануне.
Марк привез в Аннету в лучшее кафе — «Le Cercle» на площади Пляс-дю-Пти-Марше. Они уселись у окна во всю стену, туристов осенью было совсем мало. Стекло покрылось испариной, сквозь мутную пелену прорисовывались мачты прогулочных яхт в гавани Алебастрового берега. Ветер с Ла-Манша хлестал в стены старого здания так отчаянно, будто рвался внутрь, но хозяева не пускали. Дребезжала посуда на полках, а ложки позвякивали с каждым порывом. Марк, привыкший к местным ветрам, не реагировал, впрочем, это его обычное состояние. Аннета же чувствовала себя неуютно.
— Не нравится? — все же заметил ее нахохлившийся вид, когда оторвался от меню. — Хочу выбрать для тебя что-нибудь исключительно из феканской кухни.
— Доверюсь вашему вкусу, — она поерзала на пластиковом холодном стуле.
Через несколько минут, как ушел официант подали круассаны в крохотной плетеной корзинке под плотной клетчатой салфеткой и кувшин с водой. Аннета бесцеремонно схватила один. Голод — не тетка! Надкусила плотное тесто, отяжелевшее от сливочного масла. Слоистая корочка осыпалась на стол, Марк улыбнулся. Разломил свой круассан, обмакнул в жестяную тарелку с расплавленным соленым маслом. Аннета повторила ритуал, масло медленно таяло во рту, оставляя на языке странный, едва уловимый привкус водорослей. Она не успела доесть, как принесли горячий шоколад в высоком керамическом бокале. Отхлебнув с закрытыми глазами густой, как расплавленный ганаш напиток, оставляющий маслянистый след на стенках посуды, открыла глаза и взглядом поблагодарила спутника за доставленное удовольствие.
— Приятного аппетита!
Марка отпил черный кофе из пузатой белой чашки и доел круассан.
— Сейчас нам принесут королевский суп, нужно хорошенько заправиться, мучного хватит по такой погоде на час.
Он дал знак официанту. И на столе уже в чугунном горшке на деревянной подставке, как на троне, тихо булькало цвета слоновой кости густое варево. Сверху золочеными разводами поблескивало растопленное масло. Марк перемешал большой ложкой густую уху, достал крупный кусок палтуса, с ложки соскользнули обратно ярко-оранжевые хвостики креветок, темно-зеленые мидии в раковинах и кубики картофеля. В нос ударил запах моря, мокрого дерева рыбацкой пристани, йода и сладковатого аромата увядающих цветов, и только потом — нотки тимьяна, чеснока и крепкого нормандского сидра, в котором тушилась основа. Роняя слюнки, Аннета подвинула пустую тарелку. Марк оценил ее здоровый аппетит и налил порцию побольше. Она за обе щеки наслаждалась кухней. закусывая хрустящими тартинками.
— Не треснешь?
— Ты что! Ничего вкуснее не ела.
— Рад, что мы уже на ты!
Плотно позавтракав, Аннета расслабилась, откинулась на спинку стула, и уже совсем не хотела выходить на холод. Марк решил провести виртуальную экскурсию по родному городу, чтобы переварилась пища.
— Знаешь, где мы? Отсюда сейчас плохо видно, но в ясную погоду ты бы заметила шпиль Аббатства, где мы были вчера. Он сделал глоток воды и сменил интонацию голоса, пародируя аудиогид:
— Добро пожаловать в Фекан. По одной версии название означает «Поле рыбы». По другой… куда более интересной… происходит от латинского Ficus — фиговое дерево.
Аннета увлеченно слушала и наблюдала за мимикой. Выражение лица Марка стало серьезным, и впрямь — музейный работник, он преобразился, расправил плечи и заговорил громче, чтобы перекричать гул кофемашины за стойкой.
— В первом веке Иосиф Аримафейский снял тело Христа с распятия и собрал капли крови в сосуд. Чтобы спрятать от римлян, он положил его сундук из фигового дерева, опечатал свинцом и бросил в Средиземное море. Сундук четыреста лет мотало по волнам и выбросило на берег. Можешь представить, прямо сюда, где мы сидим! Как только дерево коснулось песка, земля содрогнулась, и в этом месте забил Источник Святой Крови. Сюда хлынули паломники со всей Европы. Кстати, Вильгельм Завоеватель отсюда уходил в Англию, благословленный этой реликвией. Вокруг этого чуда вырос город Фекан, хочется верить, названный в честь фигового дерева. Еще интересный момент, Дворец Бенедиктина построен на деньги от продажи ликера, его делали монахи, охранявшие тайну. Но главное сокровище хранится в храме Аббатства за алтарем. Говорят, если приложить ухо к древней кладке, можно услышать шум воды источника, что забил тысячу лет назад.
По телу Аннеты пробежал озноб, будто очутилась снова в подвале Аббатства.
— Значит, мы завтракали на священной земле? — с детской непосредственностью во взгляде спросила она.
— Можно и так сказать, — с нескрываемой гордостью кивнул Марк. Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. — Я подумал, что легенда про кровь Христову тебе больше по душе, чем байки про селедку и китобойный промысел. Хотя без китового жира круассаны так вкусно нам не пожарили.
Аннета фыркнула от смеха, смахивая слезинку.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: