Разбитые витражи
— Никогда. Слышишь? Никогда я сюда не вернусь. Твой Бог — для нищих и слабых. А я — особенная. Моё царство не здесь.
Эта вспышка ярости и паники в деревенском храме окончательно развела Юлю с миром обычных людей. Христианское смирение, проповеди о прощении и жалости вызывали у неё лишь брезгливую тошноту. В её системе координат, выстроенной на обломках родительского предательства, жалость была синонимом гибели. Спаситель, безропотно отдавший себя на распятие, казался ей воплощением той самой слабости, которую она поклялась уничтожить в себе раз и навсегда. Священник в золоченой рясе, монотонно бубнящий молитвы, виделся ей очередным лживым взрослым, который пытается подчинить земных дураков сказками о загробном спасении. Но Юле не нужно было спасение в будущем — ей нужна была власть в настоящем. Она не собиралась каяться в своих грехах перед иконами, ведь её «грехи» — её ложь, её манипуляции и её жестокость — были единственным, что удерживало её на плаву, не позволяя черной дыре одиночества поглотить её целиком.
Именно этот бунт против церковного Бога привел её к окончательному, осознанному принятию своей темной сути. Если этот мир принадлежит Богу слабых, то она найдет своего бога — бога сильных, хладнокровных и беспощадных. Её тянуло к совершенно другой, скрытой и разрушительной силе.
Начался период хаотичных, лихорадочных духовных поисков. Юля хваталась за всё подряд, пытаясь нащупать духовный скипетр, который подошел бы к её выдуманной короне. Эти поиски были не просто подростковым увлечением, а яростной попыткой узаконить ту власть, которую она уже чувствовала над миром земных дураков. Юля искала форму, в которую можно было бы облечь свою растущую темную силу. Она искала себя в буддизме, исламе и прочих мировых конфессиях и религиях, на самом деле лишь множа варианты развития событий, не запланированные изначально её судьбой, и всё глубже увязая в ложных лабиринтах.
Когда она читала про ислам, её больное, травмированное эго напрочь игнорировало реальные каноны религии. Юля видела в этом лишь красивую, строгую геометрию покорности. В её извращенных фантазиях все мужчины — от бывших деревенских обидчиков до гипотетических восточных владык — превращались в безвольных рабов. Они должны были ползать у её ног, ослепленные её девичьей красотой, умоляя о мимолетном взгляде её волчьих глаз. Но покорность не была её чертой, и книга прадеда настойчиво шептала, что её трон не может принадлежать чужому богу.
Тогда в хату ворвался восточный мистицизм. Пространство запестрело копеечными цветными платками, а воздух наполнился тяжелым, удушливым смогом дешевых индийских благовоний. Запах сандала и пачули намертво въедался в старые деревянные стены, смешиваясь с ароматом сухой полыни, отчего у бабы Ефросиньи ежедневно раскалывалась голова. Старуха лишь бессильно крестила закрытую дверь Юлиной комнаты, слушая, как за ней часами раздается монотонное, вибрирующее пение мантр.
Сидя на полу в позе лотоса, Юля до хрипа, до ментального истощения напевала скачанные из интернета тексты. Под воздействием этого ритма и привычного сладковатого дыма каннабиса её сознание уходило в глубокий трип. Она закрывала глаза и пыталась «прокачивать» чакры, но вместо чистого космического света визуализировала грязные, ядовито-фиолетовые и кобальтовые энергетические потоки. Ей казалось, что она физически перекраивает пространство вокруг себя, натягивая невидимые нити манипуляций.
Однако восточные практики требовали усмирения гордыни и растворения эго, а Юлина черная дыра, оставленная родителями, требовала совершенно обратного — расширения, поглощения и тотального торжества её собственного «Я». Все эти чужие боги и заемные ритуалы были лишь примеркой фальшивых корон. Истинный духовный скипетр, идеально подходящий к её выдуманному величию, по-прежнему ждал её в единственном месте — на чердаке, в глубине синего витражного стекла прадедовского буфета, где безликая Тень терпеливо наблюдала за метаниями своей будущей жрицы.
Разочаровавшись в восточных практиках, не терпящих эгоцентризма, Юля обратилась к древним славянским языческим богам. В их грозной, первобытной стихии она наконец нащупала ту самую жестокую правду, которую искала. Язычество привлекло её отсутствием христианской жалости и слабости: здесь правили сила, кровь и право хищника на добычу. Но Юля и тут переписала пантеон под свое больное сознание, выбрав из него лишь самых темных, карающих и разрушительных сущностей.
В её сознании каждый из богов обрел пугающие, осязаемые черты:
Чернобог — повелитель Тьмы, Нави и безумия. Юля видела в нем прямое отражение той самой безликой плотной Тени, что ждала её на чердаке в синем стекле. Он стал для неё главным ориентиром — божеством холода, разрушения и мести земным дуракам.
Морена (Мара) — могучая богиня зимы, увядания и смерти. Юля буквально бредила её образом. Ей казалось, что её собственное меняющееся, женственное тело — это земной сосуд для ледяной энергии Мары. Мара забирала жизни, сковывала землю льдом и управляла мертвыми, что идеально рифмовалось с Юлиным желанием видеть мир застывшим и покорным.
Перун — громовержец и каратель. Но Юлю интересовали не его воинские доблести, а слепая, испепеляющая ярость его молний. Ей нужен был его гнев, чтобы мысленно обрушивать его на головы тех, кто её предал.
Велес — хозяин дикой природы, перекрестков и тайных знаний. Юля воспринимала его как темного проводника, который помог её прадеду-чернокнижнику составить его зловещую книгу.
Она больше не сидела в позе лотоса в душной комнате. Теперь, дождавшись, пока осенние сумерки или глухая ночь окутают село, Юля уходила глубоко в глухой пригородный лес. Под воздействием привычного дурмана каннабиса границы реальности окончательно стирались. Она искала — и находила — заброшенные, скрытые от людских глаз древние капища.
Это были жуткие, отрезанные от мира места: глухие лесные поляны, окруженные вековыми, корявыми дубами, посреди которых высились полусгнившие, почерневшие от дождей деревянные идолы с вырезанными свирепыми ликами. В ночном полумраке, когда лунный свет едва пробивался сквозь кроны деревьев, эти чудовищные столбы казались Юле живыми гигантами Нави.
Юля подходила к капищам без трепета — она шла как будущая королева на встречу с союзниками. Она приносила богам Нави свои первые кровавые требы. Острым ножом она надрезала себе ладонь, позволяя темной крови капать на сухой мох у подножия идола Чернобога или Мары, и шептала в лесную глушь:
— Примите мою кровь. Дайте мне силу гнуть этот мир. Сделайте меня ледяной, как Мара, беспощадной, как Чернобог.
В эти минуты лес вокруг нее словно оживал: деревья хрустели, ветер зловеще выл в верхушках сосен, а из темноты за её спиной, как в старом трюмо, сгущались плотные серые силуэты умерших. Славянское язычество окончательно зацементировало её ментальный раскол: Юля вернулась из лесов с твердым знанием, что древние боги Тьмы благословили её на тотальную войну против человеческой слабости.
Оккультизм стал её главным оружием, её щитом от реальности. Она по крупицам собирала темные ритуалы, изучая черную магию и мысленно призывая древних языческих богов. Вскоре на её столе прочно обосновались карты Таро и скандинавские руны. Чем больше она гадала, тем сильнее уходила со своего основного жизненного предназначения. Каждый расклад добавлял новые, хаотичные варианты развития событий, которые не были изначально запланированы в её судьбе, безжалостно сбивая её с главной дороги жизни. Из динамиков смартфона сутками крутились гипнотические мантры, создавая в комнате плотную, душную атмосферу. Она гадала всем подряд — подругам в училище, случайным знакомым, ловко считывая страхи людей, манипулируя их доверием и внушая им нужные ей мысли ради мелкой выгоды. В самой глубине души Юля давно вынесла себе вердикт, от которого у любого нормального человека по коже побежали бы мурашки: она — женщина дьявола. Она искренне, свято верила, что рождена для великой, темной и разрушительной цели. Она считала себя самой умной, самой проницательной и безумно красивой, хотя зеркало отражало обычную девушку с резкими, злыми чертами лица.
Центром её вселенной и главным магическим инструментом стали зеркала. Юля превратила свою комнату в оплот безумного самолюбования и оккультных экспериментов. Она могла часами, заперев дверь на защелку, проводить время перед старым трюмо. Юля полностью раздевалась и подолгу разглядывала свое обнаженное тело, медленно проводя ладонями по бедрам, талии и груди. Она буквально пьянела от собственного отражения, выпрямляла спину и горделиво вскидывала голову.
— Посмотри на этот сосуд, — шептала она темноте, заносчиво улыбаясь. — Совершенство. Земные придурки даже не понимают, какая сила скрыта в этих изгибах. Я рождена властвовать. Вы все еще приползете ко мне.
В колеблющемся пламени свечей зеркальная амальгама для неё истончалась, превращаясь в живой, пульсирующий портал в царство мертвых. Юля регулярно видела, как плотное стекло идет рябью, словно вода, и из его глубины начинают проступать потусторонние сущности. Это были безликие тени, серые призрачные силуэты умерших и жуткие существа со смазанными чертами. Они тянули к ней свои призрачные, холодные руки через стекло, признавая её своей королевой. От зеркала веяло могильной прохладой, но Юля не пугалась. Она жадно впитывала этот холод, общаясь с сущностями и выстраивая в голове картины своего грядущего мирового господства.
В реальности, конечно, всё было далеко не так. Юля была обычной, довольно заурядной девушкой из провинции, но она виртуозно научилась пускать людям пыль в глаза. Свои скромные доходы и редкие копейки, которые удавалось выманить у родственников или знакомых, она без остатка спускала на поддельные брендовые шмотки с огромными логотипами. Ей было жизненно необходимо зайти в дорогой ресторан, сесть у окна, заказать самый дешевый салат и высокомерно, сквозь зубы разговаривать с официантом. Ей казалось, что в эти моменты весь зал смотрит на нее и видит аристократку. Она много врала, использовала других людей, плела интриги и безжалостно манипулировала сверстниками. Детское прозвище Юлька-Жулька перешло в юношескую жизнь и прочно за ней закрепилось. Она жульничала в картах, жульничала в отношениях, жульничала в жизни.
Поступление в художественное училище на специальность мастера по витражам стало для Юли не просто получением ремесла, а поиском осязаемой формы для её внутренних иллюзий. Пыльные, просторные аудитории, расположенные в полуподвальном этаже старого кирпичного здания, казались ей алхимической лабораторией. Здесь стоял стойкий, тяжелый воздух, насквозь пропитанный резкими запахами свинцового припоя, канифоли, ацетона и меловой крошки. Вдоль стен на массивных дубовых стеллажах высились тяжелые деревянные ящики, доверху забитые листами цветного стекла: глухого кобальтового, тревожного рубинового, ядовитого изумрудного и маслянисто-желтого.
Пока остальные студенты — простые городские и деревенские ребята — шумно переговаривались, старательно вычерчивали по линейкам геометрические шаблоны и ворчали на жесткие требования Ивана Карповича, Юля держалась особняком. Иван Карпович, мастер старой закалки с прокуренными усами, вечно ворчал на студентов, требуя от них идеальной точности до миллиметра. Юля занимала самый дальний верстак у темного угла, поближе к зарешеченному подвальному окну. Ей не интересна была геометрия. Она видела в кусках цветного стекла живую, пульсирующую материю, способную искажать реальный мир.
Ей безумно нравился момент, когда тяжелый алмазный стеклорез с мягким, хрустящим, почти интимным звуком прочерчивал глубокую линию по хрупкой поверхности темно-синего кобальтового листа. Один точный нажим, один резкий сдвиг — и монолит раскалывался, обнажая острые, как бритва, грани. Юля собирала свои первые работы из острых, опасных осколков кобальтового, рубинового и изумрудного стекла. Ей нравилось, что витраж — это искусственный, выдуманный барьер. Сквозь него реальный, серый мир искажался, приобретая мистические, зловещие оттенки Нави.
В тот серый октябрьский день практическое занятие длилось уже третий час. Аудитория была погружена в монотонный рабочий гул: шуршали напильники, скрежетали стеклорезы, где-то шипел перегретый паяльник. Юля работала над своим первым самостоятельным эскизом. Вместо утвержденного мастером классического растительного орнамента она упорно выкладывала на верстаке странный, асимметричный рисунок — контуры огромной, безликой тени, окруженной острыми, рваными лучами. В руках она сжимала тяжелый профессиональный алмазный стеклорез с латунной ручкой.
— Шумейко, ну опять ты за свое! — Иван Карпович вырос за её спиной внезапно, пустив густой шлейф табачного дыма из своей трубки. Он нацепил очки на нос и брезгливо ткнул толстым пальцем в её верстак. — Что это за чертовщина вместо эскиза? Мы что утверждали? Натюрморт с кувшином! А у тебя тут ломаные линии, хаос какой-то. Ты пайку буграми делаешь, швы кривые, стекло гуляет. И стеклорез держи под прямым углом, рука же дрожит! Ты его держишь как ритуальный нож, а не инструмент!
Юля медленно, с демонстративным вздохом опустила стеклорез на деревянную поверхность верстака. Она повернула голову к мастеру, окинув его ледяным, заносчивым взглядом своих больших волчьих глаз. Из динамика её смартфона, спрятанного за ящиком со смальтой, едва слышно, но навязчиво бубнила восточная мантра.
— Вы видите только технический брак, Иван Карпович, потому что вы приземленный мастер, — процедила она сквозь зубы нарочито спокойным, высокомерным тоном. — Вы мыслите категориями кувшинов и линеек. А мой витраж дышит. Стекло само выбирает, где ему треснуть, чтобы пропустить нужную энергию Нави. Я создаю не окно для хрущевки, а портал.
Старый мастер ошеломленно замер, его усы дернулись, а студенты за соседними верстаками мгновенно затихли, прислушиваясь к разговору.
— Какой еще портал, Шумейко?! — вскипел Иван Карпович, багровея от такой невиданной наглости. — Ты мне тут демагогию не разводи! Учеба — это дисциплина и чертеж! Не исправишь к пятнице, не выведешь швы под лекало — поставлю незачет и вылетишь отсюда к чертовой матери! И убери эту заунывную музыку, от нее голова раскалывается!
Он резко повернулся и зашагал к другим студентам, злобно бормоча себе под нос. За её спиной раздалось приглушенное хихиканье девчонок. Юлька-Жулька снова осталась в абсолютной, звенящей изоляции. Её вечное вранье о богатых киевских покровителях, которые якобы вот-вот купят её работы за тысячи долларов, и этот высокомерный взгляд давно оттолкнули от нее многих однокурсников.
Юля осталась стоять у верстака, её пальцы судорожно сжали кусок кобальтового стекла. Внутри нее бушевала глухая, черная ярость. «Ничтожества, — пронеслось в её мыслях. — Приземленные скоты. Вы ничего не видите дальше своего свинца и правил».
Она резко, без перчаток, схватила кусок рубинового стекла, пытаясь силой вогнать его в кривой свинцовый профиль. Острая, неочищенная грань мгновенно, глубоко полоснула её по ладони. Юля даже не вскрикнула. Она замерла, завороженно глядя, как из глубокого пореза на ладони медленно выступает густая, алая кровь. Она капля за каплей потекла по стеклу, смешиваясь с глубоким рубиновым и кобальтовым цветом мозаики. Юля приблизила лицо к окрашенному стеклу, вдыхая резкий запах металла и крови, и тихо, безумно прошептала над верстаком, пока мантры из телефона продолжали вибрировать:
— Кровь на стекле… Это требы для тебя, мой лорд. Мой витраж сработает. Я нашлю на этого старого дурака такие заклинания, что его руки откажут. Я рожу сына, и этот мир гнилых правил взлетит на воздух. Я буду стоять на престоле, а они все приползут ко мне на коленях.
Она не побежала в медпункт. Юля брезгливо вытерла окровавленную ладонь о подол своей кофты, оставив темный след, и с хищной, торжествующей улыбкой продолжила резать стекло, пьянея от собственной боли и выдуманного величия. В её изломанном сознании эта кровь на кобальте была первой настоящей жертвой на пути к её грядущему, темному царству. Своими руками, плодящими проклятия и хаос вместо созидания, Юля делала очередную петлю в сторону от главного предназначения своей жизни.
Парней Юля меняла как перчатки. Она использовала их, крутила ими, манипулировала, устраивая истерики и требовала подарков, но быстро остывала, когда понимала, что взять с очередного кавалера больше нечего. Подростковая одержимость Юлии идеей абсолютного обожания прошла через череду хаотичных, уродливых и изнурительных попыток найти мужчинану, который бы упал к её ногам. Она не искала партнёрства, не искала разделения — в её искажённом сознании любовь была правом собственности. Она требовала слепого, фанатичного обожания, чтобы заполнить чёрную зияющую пустоту, оставленную её матерью. Но поскольку сама Юлия была лишена способности к эмпатии, её «романтические отношения» напоминали холодные, хищнические эксперименты.
Это случилось в конце второго года её обучения в художественном училище. Жертвой стал Сергей — двадцатидвухлетний студент-архитектор, юноша с тихими, умными глазами, сын местных врачей. Его привлекала её мрачная, замкнутая аура, он путал её психопатическую холодность с глубокой, художественной тайной. Для Юлии Сергей был идеальным полигоном для испытаний.
В один душный апрельский вечер Юлия пригласила его в свою маленькую комнату. Комната была превращена в настоящую ловушку: окна были плотно закрыты, а воздух был пропитан горьким, удушающим дымом можжевеловых благовоний и конопли. Единственный свет исходил от двух толстых черных свечей, поставленных перед старым туалетным столиком. Сергей сидел на низком диване, подтягивая воротник рубашки, чувствуя, как голова начинает тяжелеть от наркотиков.
— Юлия, здесь слишком… темно, — попытался он улыбнуться, глядя на руны, нарисованные углем на обоях. — Можно открыть окно? Здесь буквально нет воздуха. И эта музыка… немного удручающая.
Юлия, одетая в длинное черное шелковое платье, подошла к нему медленными, бесшумными кошачьими шагами. Она не открыла окно. Вместо этого она села ему на колени, прижимая его всем весом своего худощавого тела, и устремила на него свой ледяной, волчий взгляд.
— Воздух — для слабых, Серёжа, — прошептала она, переключившись на тот же резкий, змееподобный тон, который репетировала перед зеркалом. — Вот ты, на моём священном поле. Моя энергия требует полного растворения твоего «я». Ты говоришь, что любишь меня. Но земные люди не умеют любить цариц. Готов ли ты доказать мне, что ты мой раб?
Сергей неуклюже обхватил её за талию, пытаясь поцеловать, но Юлия резко повернула голову, схватила его за ладонь и с силой впилась длинными багровыми ногтями в его кожу, оставляя глубокие красные складки.
— Стоп! Не трогай меня без разрешения! — прошипела она, и в её глазах вспыхнул знакомый неуправляемый огонь безумия. — Сначала принеси мне клятву. Мой энергетический канал требует подношения. Завтра ты пойдёшь и заложишь золотые часы своего отца, о которых ты мне рассказывал. Мне нужны деньги на новые кристаллы для алтаря. Если ты меня любишь, ты сделаешь это, не задумываясь.
Сергей в оцепенении пытался оттолкнуть её от себя, тьма в его голове начала трескаться под давлением чисто мужского инстинкта самосохранения:
— Юлия, ты с ума сошла?! Это часы моего отца, семейная реликвия! Какие кристаллы, какие подношения? Ты постоянно выпрашиваешь деньги, я тебе во всем угождаю, а ты даже не подпускаешь меня к себе! Ты ведёшь себя... как сумасшедшая! Никакого секса, только проклятия и карты!
Юлька вскочила с колен, ее лицо исказилось от безумной гордыни и ярости. Она закричала, направив свой багровый ноготь прямо на дверь:
— Как ты смеешь требовать мое тело, ты, земное ничтожество?! Я жена дьявола! Мой священный сосуд предназначен для великих сил, а не для твоей гнилой похоти! Ты всего лишь слуга, пустой червь! Твоя карма стала черной, как эта свеча! Убирайся отсюда! Исчезни в своем болоте!
Сергей быстро схватил куртку, бледный и дрожащий не от оскорбления, а от физического холода, исходившего от нее.
— Ты больна, Юлия… — прохрипел он, дергая за дверную ручку. — Ты совершенно сумасшедшая. Забудь обо мне!
Он вылетел из комнаты, захлопнув дверь. Юлька стояла одна в густом дыму, подняв подбородок. Она повернулась к дверному проему, прижалась к ледяному стеклу и улыбнулась дикой, похожей на волчью улыбкой, увлеченная волной теней, двигавшихся в этом хаосе:
— Еще один слабак сбежал, мой господин… Но это неважно. Они лишь расчищают мне путь. Скоро придет тот, настоящий, который вытряхнет для меня все свои карманы. Я рожу сына, который приведет меня на мой трон.
Этот опыт, как и десятки других с парнями из училища, закончился одинаково — полным социальным крахом и всплеском паранойи, приблизив её к моменту, когда первый муж, Вадим, попадёт в её золотую ловушку. С каждым подобным ритуалом, каждым безумным требованием и раскладом карт Юля прорубала новые, незапланированные судьбой ответвления, уходя всё дальше со своей истинной дороги созидания и топя жизнь в хаосе.
Училище художественной обработки стекла и витражного мастерства было для неё идеальным камуфляжем. Окружающие списывали её странности, холодность и резкие смены настроения на обычную творческую эксцентричность. Студенты-художники часто бывали с чудинкой, поэтому заносчивая Юля с её вечным высокомерием и привычкой носить дешевую бижутерию так, словно это фамильные бриллианты, никого не удивляла. Её считали просто заносчивой пустышкой, которая компенсирует бедность ядовитым языком и фальшивым лоском.
Но за этой маской скрывался жесточайший, почти звериный самоконтроль. Юля панически боялась повторить судьбу матери. Воспоминания о том, как Лариска выла в углу хрущевки, указывая пальцем на пустые стены, служили для неё самым страшным предостережением. Сумасшествие матери было слабым, жалким и публичным — оно выставляло её беззащитной перед миром земных дураков. Юля же поклялась, что её безумие останется её тайной силой. Её Убежище, её синий готический собор и плотная безликая Тень принадлежали только ей. Именно поэтому алкоголь в студенческих компаниях Юля презирала. Дело было не только в паническом страхе повторить опустившийся, грязный сценарий матери. Юля до судорог боялась, что хмельной туман притупит её тотальный контроль над собственным языком. Стоит выпить лишнего — и она сболтнет про Дьявола, про тени из царства мертвых. Тогда маска слетит, её посчитают странной и запрут в сумасшедший дом, разрушив мечту о роскошной жизни. Поэтому — только сигареты, курившиеся одна за другой на заднем дворе училища, и едкий дым каннабиса, заменявший ей воздух.
Юлька мастерски научилась молчать. Когда под воздействием привычного дурмана стены общежития, куда она сбежала от своей бабки, начинали плавно сгущаться в ультрамариновые плиты, а из зеркал над раковинами на нее смотрели серые силуэты царства мертвых, Юля лишь сильнее сжимала челюсти. Она ни разу не вскрикнула, не выдала себя ни единым жестом. Она просто смотрела на них в упор, мысленно подтверждая свой обет: «Я ваша королева. Но здесь я не одна».
Училище дало ей еще одно бесценное преимущество — профессиональные знания. На лекциях по технологии силикатов и истории витража Юля завороженно слушала рассказы мастеров о том, как окислы металлов меняют цвет стекла, как кобальт превращает прозрачную массу в глубокую, мистическую синеву. Она изучала свойства зеркал, состав амальгамы и законы преломления света.
Все эти академические знания ложились на благодатную почву дневника её прадеда-чернокнижника. Юля понимала, что её увлечение мистикой и реальное ремесло переплелись намертво. Она училась работать со стеклом руками, чтобы в будущем научиться безупречно резать и перекраивать человеческие души.
К двадцати годам она научилась играть свою роль настолько виртуозно, что никто из сокурсников даже близко не догадывался: за фасадом острой на язык, неприятной девчонки, любящей приврать ради красного словца, скрывается расчетливый хищник, который уже наметил свою первую настоящую, крупную добычу за пределами этого провинциального училища.
Слухи о том, что заносчивая Юлька с курса витражистов «знается с чертовщиной», поползли по общежитию училища к началу третьего курса. Её комната, вечно пропахшая сладковатым дымом каннабиса и тяжелыми ароматами полыни, коровяка и можжевельника, которые она привозила из деревни, манила и одновременно пугала девчонкок. Юля умело пользовалась этим страхом, смешивая славянское чернокнижие из книги прадеда с гаданиями на картах Таро и скандинавских рунах.
Она никогда не навязывала свои услуги. Жертвы приходили сами, ведомые глупым девичьим любопытством. Юля доставала из потертого бархатного мешочка костяные руны Старшего Футарка или тяжелую, темную колоду Таро Тота. В её руках эти инструменты превращались в продолжение её волчьих глаз. Каждым новым раскладом, каждым вскрытым чужим страхом она плодила незапланированные её судьбой дороги, запутывая собственную жизнь и уходя всё дальше от созидательного предназначения мастера в сторону тотального духовного паразитизма.