Наконечник Лонгана

Алишер ТАКСАНОВ

НАКОНЕЧНИК ЛОНГИНА

ПО ТУ СТОРОНУ СИГНАЛА

(Мистический рассказ)

«Иногда жизнь уходит за горизонт, но оставляет окно для прощания».

Это случилось в обед. Я первый день, как вернулся на работу. Все, что случилось ранее, все еще тянуло тяжким грузом в сердце, словно внутри поселился камень, который невозможно ни вынуть, ни расколоть. Но нужно было сосредотачиваться и встраиваться в прежний ритм: встречи, цифры, дедлайны, звонки. Просто жизнь стала немного иной — тише, жестче, пустее.

За утро я определил новую стратегию выхода нашей продукции на европейский рынок: скорректировал ценовую сетку, учитывая колебания валют, обсудил с юристами сертификацию и риски, связанные с регуляторами ЕС, а с маклерами из отдела логистики — маршруты поставок. Возможно, понадобится фрахт: аренда судна под наш груз, контейнеры, расписание портов, страховка от задержек и штормов. Раньше подобные разговоры будоражили меня, сейчас же они проходили будто сквозь вату.

Все это я успел сделать за четыре часа, а потом поднялся в кантину и сел рядом с коллегой из бухгалтерии. Мы взяли из меню общее: курицу, запечённую с травами, картофель с розмарином, овощной салат с оливковым маслом и кувшин холодного апельсинового сока. Простая, нейтральная еда — без изысков, как будто сама столовая старалась не привлекать к себе внимания.

Эллин сидела напротив. Ей было около тридцати пяти: аккуратная стрижка, светло-каштановые волосы, собранные в низкий хвост, мягкие черты лица и внимательные, немного печальные глаза. Она всегда говорила негромко и смотрела прямо, словно боялась упустить важную деталь в собеседнике.

Эллин посмотрела на меня и сказала:

— Эдвард, мои соболезнования.

— Спасибо, — кивнул я. Мне трудно было пережить ту трагедию, что произошла неделю назад.

— Ты утратил жену, а твоя дочь Карин — маму, — продолжала Эллин. — Может, нужна помощь?

— Спасибо, мы справимся, — улыбнулся я, и вне моего желания всплыли кадры похорон: тёмный гроб, блестящий от дождевой воды, черные зонты, люди с опущенными головами, вязкая грязь под ногами. Кладбище казалось бесконечным, серым, словно выцветшим. Священник читал молитву, его голос терялся в шуме дождя, а слова «прах к праху» звучали слишком окончательно. В тот момент я понял, что прощание — это не действие, а состояние, которое не заканчивается.

— Я понимаю, — тихо произнесла Эллин. — Но мы, коллеги, поддержим тебя. Не стесняйся — обращайся!

— Спасибо, — снова кивнул я. Мне не хотелось продолжать разговор на эту тему. Слишком больно было вспоминать это…

Мою жену сожрал рак. Метастазы не удалось остановить. Маргарет ушла в течение недели — быстро, жестоко, не оставив времени привыкнуть. Она держалась, хотя нейрохирург честно сказал ей: вам осталось немного — попрощайтесь с родными. И она, отплакав одну ночь, простилась с нами.

Моя двенадцатилетняя дочь Карин плакала так, что у меня сжималось горло и темнело в глазах. Но как отец я должен был держаться: не показывать слабости, не позволять себе развалиться, ведь теперь все зависело от меня — ее завтрак, ее сон, ее будущее.

Три дня мы провели в тишине. Дочь не ходила в школу, замкнувшись в себе. Она лежала на кровати, прижав к груди смартфон, пересматривала фотографии, прокручивала видео, где она с мамой на Канарских островах: солнечный свет, песок, Маргарет смеется, ветер играет ее волосами. Иногда Карин слабо улыбалась — так улыбаются сквозь слезы, будто боятся спугнуть воспоминание.

А потом пришла пустота.

Я с трудом заставлял ее принимать пищу — у нее совсем не было аппетита. Я боялся, что она утонет в тоске по маме, и хотел создать хоть какую-то, пусть и грустную, но живую атмосферу. Мы сходили в кино, молча держась за руки. А потом вместе пекли пирог — яблочный, с корицей и ванилью, тот самый, который раньше готовила Маргарет. Тесто липло к пальцам, духовка тихо гудела, а запах выпечки наполнял кухню болезненно знакомым теплом.

— Знаешь, вам нужно поехать… — начала говорить Эллин, отпивая сок.

Я вилкой вяло ковырял курицу в тарелке. Было понятно: советы от женщины направлены больше для меня, чем для дочери. Сейчас Элина вела себя как психотерапевт, аккуратно подбирая слова.

В это время раздался щелчок смартфона — пришло сообщение в WhatsApp.

— Секунду, — прервал я коллегу, подтягивая к себе «Самсунг». — Это, наверное, дочь…

Я посмотрел на экран — и у меня все застыло внутри.

Горел сигнал: Маргарет.

На WhatsApp был ее аватар — улыбающееся лицо в красной шляпке. Я не стер его, оставив как память. И почему-то этот абонент работал. Зеленая точка была слишком яркой, слишком живой.

Я тупо смотрел на экран и не мог пошевелиться, словно время вокруг меня остановилось. В ушах зашумела кровь, пальцы похолодели. Эллин с удивлением смотрела на меня — она не видела, что сигнал шел от моей умершей жены.

А телефон в моей руке тихо светился, будто дышал.

Я осторожно взял со стола телефон. Эллин с удивлением смотрела на меня, не понимая, чем я так ошарашен. Я открыл WhatsApp — и увидел сообщение:

«Где Карин? Почему она мне не отвечает? У нее все в порядке?»

Я гулко сглотнул. В горле пересохло, словно я вдохнул пыль. Пальцы дрожали так, что экран едва не выскользнул из рук, а перед глазами поплыли серые «мухи», будто кто-то резко выкрутил яркость мира на минимум. Сердце билось слишком громко, не в такт — как чужое.

— Что с тобой? — спросила коллега.

Я не ответил. Вместо этого набрал, делая ошибки и тут же стирая буквы:

«Кто это?»

Ответ появился сразу, без задержки, словно собеседник ждал.

«Что за дурацкий вопрос, Эдвард? Где Карин? В школе?»

— Похоже, кто решил подшутить надо мной, — сердито пояснил я Эллин, показывая ей экран.

У нее глаза полезли на лоб. Лицо побледнело, губы приоткрылись, а брови взметнулись вверх, словно она смотрела не на текст, а в открытую рану.

— Разве на такие темы шутят?.. — дрожащим голосом спросила она. — Ты можешь подать заявление в полицию! Это выходит за рамки всякой морали!

Но сообщения стали появляться быстрее, чем я успевал их осознать — одно за другим, будто поток сознания, сорвавшийся с цепи:

«Эдвард, где?.. Почему так темно?.. Я ничего не вижу!.. Почему я лежу на жесткой кровати? У меня спина и затылок болят!..»

— О боже… что это? — прошептал я.

Эллина со страхом смотрела на экран, словно буквы могли выползти наружу. Я стал набирать, чувствуя, как холод расползается по позвоночнику:

«Что за глупые шутки? Я сейчас обращусь в полицию!»

Ответ пришел почти мгновенно:

«Ты дурак, Эдвард? Причем тут полиция? Где я? Почему я скована в каком-то ящике? Мне освещает пространство смартфон. Но батарея уже скоро сядет…»

Меня била мелкая дрожь. Не истеричная — нет, какая-то животная, глубинная, будто организм понял опасность раньше разума. Хотелось встать и бежать, но ноги словно приросли к полу, а ладони покрылись липким потом.

— Это точно пишется с адреса Маргарет? — спросила Эллин.

Она тоже была вся на нервах: дыхание сбилось, пальцы судорожно сжимали салфетку, голос дрожал, но она пыталась держаться, цепляясь за логику, как за спасательный круг. — Вы закрывали ее абонентский номер?

— Нет, — ответил я. — Не успел. Не до этого было.

— Может, телефон у какого-то хулигана? — продолжала коллега. — Ты кому отдавал ее телефон?

— У нее был айфон… — медленно сказал я, вспоминая марку и модель. Айфон двенадцатой серии, черный, с тонкой трещиной в углу экрана — я сам уронил его однажды на плитку в кухне. — Но… но…

Слова застряли в горле, словно пробка. Я перестал дышать, грудь сдавило. Мир сузился до боли в легких. Пришлось бить себя по груди, резко, неловко, чтобы протолкнуть воздух обратно внутрь.

— Что? — резко спросила Эллин.

— Карин… прощаясь с матерью, положила айфон в гроб, — медленно произнес я.

Я увидел, как ее глаза расширяются от ужаса, как отступает кровь от лица.

— Как это?..

— Это я помню точно, — прошептал я, стараясь унять дрожь в теле. — Она сказала: «Мама не должна быть одна».

Эллин на секунду закрыла глаза, потом тряхнула головой, собираясь:

— Стоп, Эдвард! Твоя супруга умирала. У нее были метастазы. Врачи засвидетельствовали смерть! И она несколько дней была в морозильнике, прежде чем ее поместили в гроб и похоронили… Это невозможно. Она мертва.

Но в тот же миг экран снова вспыхнул.

«Эдвард, что произошло? Почему не отвечаешь? Где я? Где Карин?»

И на этот раз мне показалось, что телефон в моей руке стал тяжелее — будто внутри него лежало не сообщение, а сама тьма.

Я набрал:

«Ты кто?»

Несколько секунд не было ответа — пауза растянулась, стала вязкой, тревожной, будто на другом конце экрана человек перечитывал вопрос снова и снова, не понимая, как на него реагировать. Экран потух, затем снова загорелся.

Потом пошли строки:

«Не поняла, Эдвард. Ты решил поиграть со мной? Ты не на работе? Ты что, с ребятами где-то тусуешься? На Роузштрассе?»

У меня внутри все оборвалось. Про Роузштрассе знала только она. Это было мое тайное место — старая квартира на третьем этаже, с облупленными стенами, высокими потолками и окнами во двор-колодец. Там всегда пахло пылью, маслом и терпентином. Я сидел у окна с мольбертом, рисовал углем и акварелью, слушал дождь и прятался от мира. Маргарет иногда приносила мне туда кофе и молча целовала в макушку. Никто больше не знал об этом адресе.

Шутник этого знать не мог. И поэтому страх сковал мое сердце ледяным обручем.

«Эдвард, так в чем дело, черт побери!!! Почему ты мне странно отвечаешь?»

Эллин молчала, не задавая больше вопросов, и смотрела на меня так, будто я медленно исчезал у нее на глазах. Я набрал, почти не чувствуя пальцев:

«Маргарет… это ты?»

Ответ пришел со смайликом — не веселым, а злым, перекошенным:

«Эдвард, а кто еще? Отвечай давай, у меня на батарее 5% энергии. Я в каком-то ящике. Где мне зарядить айфон?»

Я стиснул зубы и набрал:

«Врешь. Ты не Маргарет!»

Ответа не было минуты три. Эти три минуты растянулись в вечность. Я слышал, как кровь стучит в висках, как где-то в столовой звенит посуда, но все это казалось далеким, нереальным.

Потом снова появились фразы:

«Странный ты какой-то, Эдвард. Впрочем, это твои проблемы. Где Карин?»

Я написал резко, с нажимом:

«Карин в школе. Но тебя это не должно волновать!»

«Почему?» — появился символ недоумения, маленькое желтое лицо с приподнятой бровью, неуместное и почти издевательское.

Я яростно ответил:

«Потому что моя жена мертва! И хватит издеваться надо мной! Я и так весь на нервах! У меня до сих пор душевная травма, а ты, мерзавец, мучаешь меня. Что тебе нужно — деньги?»

Меня трясло от гнева. Руки дрожали, слова вырывались сами, будто я пытался выжечь этим текстом чужое присутствие. Я убеждал себя, что это какие-то хакеры: взломали старый номер, подменили профиль, нашли информацию в облаке, вытащили детали из памяти телефона. Логика цеплялась за любые объяснения — лишь бы не признавать невозможное.

«Мертва? Что за глупости?.. Почему я лежу в темноте? Лишь экран айфона светит мне…»

Я с силой ткнул в экран, почти промахиваясь по клавишам:

«Еще одно сообщение — и я звоню в полицию! Тебя найдут и накажут! Я сделаю все, чтобы тебя наказали!»

Я писал быстро, с ошибками, не исправляя их. Эллин молчала, наклонившись ближе, читая каждую строку. Ее губы побелели, а пальцы непроизвольно сжались в кулак.

«Самсунг» некоторое время молчал. Эта пауза была хуже слов — тяжелая, звенящая. Потом сообщения стали появляться снова, уже осторожно, словно нащупывая почву:

«Эдвард… Ты помнишь нашу первую встречу? Это было в университете..»

Я застыл. Перед глазами всплыл тот день: длинный коридор факультета, запах мела и старых книг. Я нёс стопку папок, спешил на лекцию и не смотрел по сторонам. Мы столкнулись у лестницы — бумаги разлетелись, она прыснула смехом и присела, помогая мне их собирать. У нее были светлые волосы, заплетённые в небрежную косу, и синие пятна чернил на пальцах.

— Вы всегда так эффектно входите в чужую жизнь? — сказала она тогда.

И я улыбнулся впервые за долгое время.

Я с изумлением посмотрел на коллегу.

— Это правда? — спросила Эллин.

— Да… — тихо ответил я.

И дальше текст продолжал набираться в WhatsApp:

«А помнишь, как мы отмечали Рождество на квартире твоей бабушки? Тогда нашей дочери было пять лет. Ты испугал ее одеждой Санта-Клауса»

Я снова увидел ту сцену: тесная кухня, пахнущая корицей и мандаринами, старая гирлянда мигает через раз. Я вышел из комнаты в красном колпаке и с накладной бородой, громко «хо-хо-хо» — и Карин сначала застыла, а потом расплакалась, спрятавшись за Маргарет. А через минуту уже смеялась, дергая меня за бороду и крича, что Санта ненастоящий.

Я выдохнул и написал всего одно слово:

«Помню»

— Не отвечай, — резко остановила меня Эллин. — Возможно, это злоумышленник давит на тебя через твои эмоции. Это ловушка…

Но экран продолжал светиться:

«Тогда я сказала тебе: „Эдвард, ты смешной!“ — и обняла тебя. И Карин поняла, что ты папа, и запрыгала…»

— Этого никто, кроме нас, не мог знать, — тихо сказал я, глядя Эллин прямо в глаза.

Кантина постепенно пустела. Стулья задвигали под столы, кто-то смеялся у выхода, кофемашина замолчала. Табло над дверью отсчитывало начало рабочего времени — сухие красные цифры безжалостно напоминали, что мир идет дальше. А мы все сидели за столом, с остывшей едой, будто выпав из реальности.

— Может, это летаргический сон?.. — неуверенно предположила Эллин и тут же покачала головой. — Нет, это невозможно.

— Чего? — не понял я.

— Летаргический сон, — тихо объяснила она, — это состояние, при котором человек выглядит мертвым: дыхание почти не определяется, пульс крайне слабый, тело холодное. Иногда такое состояние длится часами или днями… В прошлом людей даже хоронили заживо.

Я медленно развязывал галстук — он вдруг стал невыносимо тесным, словно затягивался сам по себе. Воздуха не хватало, грудь сдавливало.

— Ты думаешь… моя жена уснула? — почти прошептал я.

— Медицина знает такие случаи, — ответила Эллин. — В XIX веке из-за этого появились «предохранительные гробы» с колокольчиками. Были зафиксированы редкие современные эпизоды глубокой кататонии и летаргии, когда людей ошибочно признавали мертвыми… Но, Эдвард…

Она замолчала.

А мой телефон в руке снова тихо завибрировал.

«Эдвард… Скажи мне правду… Где я?»

Я молчал. Экран дрожал в моей руке — или это дрожал я сам. Потом я поднял глаза на Эллин.

— Мы едем на кладбище, — тихо произнес я и резко вскочил со стула.

— Зачем?! — Эллин вскочила следом и схватила меня за руку.

— Не трожь меня! — крикнул я, лихорадочно шаря в кармане в поисках ключей от «Форда».

Но она вцепилась в меня крепче.

— Стой, дурак! Она в могиле!

— Ее закопали заживо! — заорал я так, что голос сорвался.

Повар — полный мужчина в белом колпаке и с красным от жара лицом — испуганно выглянул из кухни. Его глаза округлились, он замер на секунду, будто увидел безумца, а потом резко юркнул обратно и захлопнул дверь. Через мгновение щелкнул замок, и за стеклом мелькнула его тень — он наблюдал из укрытия, боясь выйти.

Но мы уже не обращали на него внимания.

— Что ты будешь делать?! — шипела Эллин, не отпуская меня. — Выкопаешь ее? Тебя арестуют за надругательство над могилой! Над трупом!

— Не смей мою жену называть трупом! — зло выкрикнул я. — Маргарет жива — и ты это видишь!

Я ткнул ей «Самсунг» прямо в лицо. Экран светился, будто живой.

Эллин тяжело вздохнула и медленно отпустила меня. Я застыл, будто силы вдруг закончились.

— Эдвард… — сказала она мягче. — Для полиции это не факт.

В ее глазах светилась грусть, почти материнская.

— Тебя арестуют, а дочь отнимут. Ты этого хочешь? Тебя признают психически нестабильным…

При слове дочь у меня подкосились ноги. Я опустился обратно на стул, и слезы сами потекли по лицу — горячие, унизительные, неудержимые.

— Маргарет мертва, — тихо продолжала Эллин. — Ей делали вскрытие. Ты этого не знал?

— Нет… — прошептал я.

— Это обязательная процедура по закону, — сказала она. — В случаях смерти от тяжелого заболевания проводится судебно-медицинская экспертиза, чтобы исключить врачебную ошибку или насильственную причину смерти. Вскрывают всех.

Она сделала паузу.

— Если бы Маргарет была в летаргии, она бы умерла от скальпеля. Но у нее был смертельный приговор — метастазы. Она не спала, Эдвард…

— Но тогда что это?.. — спросил я, захлебываясь слезами. — Что это?!

Эллин посмотрела на меня долго, будто решаясь.

— Это твой последний шанс, — тихо сказала она. — Иногда людям с чистым сердцем дается возможность отправить сообщения тем, кого уже нет… тем, кого они любили больше всего.

Она кивнула на телефон.

— Используй его.

Я замер. Мир вокруг словно отступил. Потом я глубоко вдохнул, собрал мысли, дрожащими пальцами открыл чат и стал писать — медленно, аккуратно, вкладывая в каждое слово всю оставшуюся во мне жизнь:

«Милая моя… солнышко… моя крошка.

Я люблю тебя.

С Карин все хорошо. Она в школе. У нее большое будущее. Она учит корейский язык и поет кей-поп — ты это знаешь. Она будет великой певицей и посвятит свою деятельность тебе.

А ты… ты всегда будешь в моем сердце. Всегда.»

Я нажал «Отправить».

Спустя секунды пришёл плачущий смайлик — маленькое желтое лицо с дрожащими губами и двумя прозрачными слезами, катящимися вниз. Он выглядел почти живым, будто экран не передавал эмоцию, а плакал сам.

А я продолжал писать:

«Помнишь наше лето в Парагвае? Мы гуляли по набережной реки, и воздух был тёплым и влажным, пах рыбой, цветами и далёкими кострами. Вода медленно несла отражение города, а солнце опускалось к горизонту — огромное, огненно-оранжевое. Оно будто таяло, растворяясь в реке, и небо окрашивалось в розовое и фиолетовое. Ты держала меня за руку, и в тот момент казалось, что время остановилось, что так будет всегда… Тогда я не думал, что именно так — тихо, беззвучно — может уходить за горизонт и наша жизнь.»

Пришло два плачущих смайлика.

Эллин сидела, не двигаясь, затаив дыхание, словно боялась спугнуть последние слова, которые ещё связывали меня с ней. В кантине стало почти темно, лампы мягко гудели, и мир сузился до маленького светящегося экрана.

Я продолжал:

«Я люблю тебя…»

Прошло пару секунд — мучительных, тягучих.

И потом появилось последнее сообщение:

«Спасибо, любимый. Мне пора уходить. Мне дали возможность проститься с тобой. Береги нашу дочь. Сделай её счастливой. Не забывай меня… Прощай. Я люблю тебя… у меня не осталось энер…»

Строка оборвалась. Экран погас.

Я сидел, не двигаясь, с телефоном в руках, словно боялся, что если опущу его, исчезнет и всё, что только что было. В груди стало пусто, но эта пустота больше не была холодной. В ней поселилось тихое, светлое знание: Маргарет не в темноте, не в ящике, не в боли. Где-то там, за границей слов и сигналов, ей тепло и спокойно.

Слёзы текли по щекам, но в них не было отчаяния — только нежная, бесконечная тоска и благодарность. Я понял, что любовь не умирает вместе с телом, что она умеет прощаться шёпотом и уходить, оставляя после себя свет.

И в этом свете я должен был жить дальше — ради Карин, ради неё, ради нас всех.

(3 февраля 2026 года, Винтертур)

НАКОНЕЧНИК ЛОНГИНА

(Мистическая повесть)

Пролог. Три волхва

Пустыня простиралась до самого горизонта, теряясь в предрассветной дымке, и казалась бескрайним морем застывшего песка, над которым тысячелетиями властвовали солнце, ветер и безмолвие. Днём раскалённые барханы обжигали ступни даже сквозь толстую подошву сандалий, а воздух дрожал от зноя, искажая очертания далёких скал, но теперь, когда ночь вступила в свои права, песок стремительно отдавал накопленное тепло, уступая место сухому холоду, пробиравшемуся под одежду путников. Ветер, до недавнего времени едва ощутимый, перебирал мелкие песчинки на склонах дюн, словно невидимая рука перелистывала страницы древней книги, написанной задолго до появления первых человеческих царств. Изредка среди песчаных холмов выступали тёмные зубчатые гряды камней, похожие на руины забытых храмов, а там, где поверхность земли становилась твёрже, тянулись узкие тропы, проложенные караванами, купцами и паломниками, которые веками пересекали эти земли в поисках воды, богатства или ответа на вопросы, не дававшие им покоя.

По одной из таких троп двигались трое путников, чьи силуэты то поднимались на гребни барханов, то вновь исчезали за песчаными склонами. Они ехали на верблюдах — высоких, выносливых животных с широкими ступнями, позволявшими уверенно ступать по зыбкому песку, — и держались друг от друга на расстоянии нескольких шагов, чтобы не поднимать лишнюю пыль и не мешать животным выбирать дорогу. На спинах верблюдов покачивались дорожные тюки, обтянутые потемневшей кожей, бурдюки с водой и небольшие деревянные сундуки, обитые медными полосами; к седельным ремням были привязаны свёрнутые одеяла и мешочки с сушёными финиками, орехами и лепёшками, составлявшими их скудный дорожный запас. Каждый из путников был облачён в длинную одежду, приспособленную к суровым условиям восточных земель: широкие штаны скрывались под ниспадающими складками туник, поверх которых были надеты плотные плащи, защищавшие от ночного холода и песка. Их головы покрывали многослойные ткани, обёрнутые вокруг лба и подбородка, а лица, обветренные долгой дорогой, казались темнее в неверном свете звёзд. На плечах одного из мужчин лежал тёмно-синий плащ с тонкой вышивкой по краю, другой предпочитал одежду цвета выжженной глины, а третий, самый старший из них, был укутан в почти чёрную ткань, на которой поблёскивали крошечные металлические нити. В их облике не было ни показной роскоши, ни бедности странствующих отшельников: это были люди, привыкшие к почёту, учёности и долгим путешествиям, но сейчас они выглядели лишь усталыми путниками, чьи силы поддерживала цель, ради которой они оставили свои дома.

Их называли волхвами, хотя каждый из них происходил из иной земли и принадлежал к собственной традиции знания. Один прибыл из далёкой Персии, где при дворах царей толковали сны и следили за движением небесных светил; другой был родом из Вавилонии, чьи древние храмы хранили таблицы наблюдений за звёздами, передававшиеся от учителя к ученику на протяжении многих поколений; третий пришёл из земель, лежавших восточнее, за пределами известных большинству людей торговых путей, и славился умением читать знаки там, где остальные видели лишь случайное совпадение. Они не были ни братьями, ни давними друзьями, и прежде их пути едва ли пересекались, однако несколько месяцев назад каждый из них заметил одно и то же необычайное явление на ночном небосводе. Сначала каждый решил, что столкнулся с редким небесным знаком, который ещё предстояло истолковать, но последующие наблюдения, старые пророчества и расчёты, сделанные независимо друг от друга, привели их к одному выводу: на земле должен был родиться тот, чьё появление изменит судьбу народов. Не зная друг друга, они отправились в путь, а встретившись у караванного колодца, обнаружили, что их наблюдения удивительным образом совпадают. С тех пор сомнения не оставляли их, но уже не могли заставить повернуть назад.

В эту ночь над пустыней сияла звезда, ради которой они преодолели тысячи стадий пути. Она находилась высоко над горизонтом, однако казалась гораздо ближе остальных небесных светил, словно между ней и землёй не существовало привычной человеческому разуму бесконечной дали. Её свет был необыкновенно чистым, с золотисто-белым оттенком, и, хотя звезда не заслоняла собой другие созвездия в буквальном смысле, её сияние было столь ярким, что взгляд неизменно возвращался к ней, оставляя на периферии зрения рассыпанную по небу россыпь звёзд и бледную серебристую полосу Млечного Пути. Казалось, сама ночь выстроилась вокруг этого света, подчёркивая его значимость и придавая небосводу торжественную глубину, которой не замечали даже те, кто всю жизнь изучал небесные движения. В сиянии звезды чудилось нечто большее, чем редкое астрономическое явление: оно напоминало раскрытый над миром глаз, спокойный и всевидящий, чей взор обращён к земле не с гневом и не с милостью, но с бесконечным знанием обо всём, что когда-либо произошло и ещё только должно произойти. Для человека, случайно поднявшего голову к небу, этот свет мог показаться прекрасным предзнаменованием; для волхвов же он был зовом, который невозможно было спутать с чем-либо иным.