Ничья земля

- Стоп! Разрядить!

Я отпустил спуск, открыл крышку, снял ленту и отвёл затвор. В коробке осталось двадцать семь патронов.

Журавлёв смотрел в бинокль.

- Первая группа поражена. Расчёт - обе мишени. Дальняя - три из трёх. Отдельная - одно попадание.

- Значит, не разучился. – Я с нежностью провел рукой по прикладу пулемёта.

- Семьдесят три патрона, - заметил Кравченко. - Предыдущий стрелок потратил девяносто один.

- Он дольше стрелял по валу.

- Зато у него мишени целее остались.

Подполковник забрал у Журавлёва бинокль, ещё раз осмотрел склон.

- В Афгане с чем ходил?

- С ПКМ.

- Постоянно?

- Почти. Сначала пулемётчиком. Когда стал заместителем командира группы, мог взять автомат, но я всё равно брал пулемёт.

- Почему?

- Привык.

- Только поэтому?

Я пожал плечами.

- Пулемёт в группе многое решает. Если пулемётчик знает, что делает, остальные могут двигаться.

Кравченко ничего не сказал. Только забрал у меня пулемёт и велел снарядить ещё одну ленту.

Во второй раз задачу усложнили. Теперь мишени появлялись в разном порядке, а боеприпасов дали пятьдесят. Одну я не поразил. Зато остальные закрыл сорока двумя патронами, и Журавлёв впервые за всё время сказал:

- Хорошо.

Кравченко тут же испортил момент.

- Из автомата всё равно хуже пограничника.

- Зато у него пулемёта не было.

- Если бы был, он, может, тоже попал бы.

- Дайте ему. Проверим.

Пограничник услышал и действительно попросил пулемёт. Отстрелял неплохо, но потратил почти всю ленту. Потом подошёл ко мне.

- Ты ствол при переносе не останавливаешь?

- Останавливаю, но не жду. Последний выстрел одной очереди уже почти на следующей цели.

- Уводит же.

- Если далеко перенести - уводит. Тогда отпускаю спуск. А рядом можно поймать на движении.

Он задумался.

- Покажешь?

- Если разрешат.

Кравченко стоял рядом.

- Покажет, - сказал он. - Завтра после обеда.

Так я провёл своё первое занятие, хотя официально инструктором ещё не был. Всего полчаса. Объяснил, как укладывать корпус за пулемётом, как не душить приклад, как работать короткой очередью и заранее видеть следующую цель. Ничего особенного, всё то, чему меня самого учили ещё в Чирчике, а потом быстро доучили духи.

Получилось не сразу. Я дважды ловил себя на том, что начинаю говорить приказным тоном, а потом вспомнил разговор с Кравченко и стал спрашивать, почему офицер занял именно такую позицию или зачем потратил половину ленты по одной мишени. Люди отвечали, сами находили ошибки и во второй попытке стреляли лучше. Кравченко после занятия сказал:

- Уже не так плохо.

- Стрельба?

- Преподавание. Стрельба у тебя и до этого была нормальная.

- Вы опять не сказали «хорошая».

- Не дождёшься.

Кроме стрельбы и тактики имелось ещё много всего, о чём я раньше только слышал. Более углубленно преподавали взрывное дело, связь, наблюдение, ориентирование в городе, досмотр машин, захват транспорта, охрана важных лиц, работа в гражданской одежде. На одном занятии нас заставили два часа ходить по обычному рынку в соседнем райцентре и определять наблюдение. На другом показали десяток фотографий, затем убрали их и потребовали описать людей, одежду и предметы в комнате.

Я уверенно запомнил оружие, выходы и расположение окон, зато не смог сказать, какого цвета была скатерть и сколько на столе стояло чашек.

К концу недели тело тоже стало понемногу вспоминать прежнюю жизнь. После первых двух дней болело всё. Плечо ныло, грудь тянуло, ноги после полосы стали деревянными. На третий день я едва спустился утром по лестнице и всерьёз думал, что в столовую проще доползти. Потом стало легче. Вспомнив как я восстанавливался в госпитале и в Анголе, я начал бегать по утрам, но Корнеев быстро об этом узнал. Кто ему сообщил, я так и не выяснил. Скорее всего, Кравченко. Подполковник поймал меня возле общежития после второй пробежки.

- Сколько пробежал?

- Немного.

- В километрах, Серёгин.

- Три.

- Я разрешал?

- Вы ограничили длинные дистанции. Три километра - короткая.

- Для человека с твоей медицинской картой короткая дистанция заканчивается возле умывальника.

- Так форму не восстановишь.

- Восстановишь. Через день, два километра, без рюкзака и без попыток поставить рекорд. Если заболит грудь или голова - прекращаешь.

- Есть.

- И в госпиталь во вторник.

- Вы умеете поднять настроение.

- Это моя работа.

В пятницу после ужина дежурный передал, что меня вызывает полковник Седых. Не Седов, как я почему-то услышал в первый день, а именно Седых. Фамилию я всё это время читал на табличке неправильно, за что делопроизводительница уже успела пару раз посмотреть на меня как на неграмотного.

Полковник находился в своём кабинете не один. Возле окна сидел Кравченко, перед ним на столе лежал блокнот. Журавлёв устроился сбоку и листал какие-то ведомости.

- Заходи, Серёгин, - сказал Седых. - Садись.

Я сел на край стула.

- Ну как первая неделя?