Склон за его спиной молчал. Только после этого он обернулся. Староста стоял бледный как известь. Фома сидел прямо на земле, потому что ноги у него, видимо, отказались его держать.

Ратмир всё ещё сжимал в руке пустой кувшин, будто не понимал, как тот у него остался. Егор смотрел вниз огромными глазами.

— Оно... закрылось? — наконец выдавил староста.

Юлий перевёл взгляд на камень. Старые руны на нём постепенно тускнели, но не гасли совсем. Прибор Аластора тоже изменился: мутно-зелёная искра ещё дрожала, однако больше не рвалась в сторону земли как безумная.

— Внешний узел — да, — ответил он. — Но глубина жива.

— Что это значит? — спросил Ратмир.

— Это значит, что мы только что прижали крышку обратно. Но не вычистили то, что под ней.

Фома судорожно перекрестился.

— А эта... эта дрянь, что вышла первой?

Юлий посмотрел на россыпь чёрного пепла там, где стоял страж.

— Остаток привратника. Сторожевой слой. То, что держалось у самого порога.

— А то, что убило его? — тихо спросил Егор.

Вот на этот вопрос Юлий ответил не сразу. Он подошёл к внешнему кругу, не заходя внутрь, и кончиком меча подтянул к себе выброшенный ранее камешек, выпавший из груди стража. Теперь, когда опасность схлынула, вещь можно было рассмотреть.

Это был не камень. Это было ядро. Тёмное, матовое, с тонкой серебряной жилой внутри. Нечто вроде запирающего зерна, в котором ещё теплился остаток функции. Юлий поднял его щипцами и убрал в пустой футляр.

Только после этого сказал:

— То, что ударило из глубины, не хотело, чтобы страж говорил дальше.

Староста тяжело сглотнул.

— То есть внутри есть разум.

— Есть.

— И он нас услышал?

Юлий посмотрел на камень.

— Теперь — точно услышал.

Эти слова будто опустили на всех новую тяжесть. До сих пор беда была страшной, но безличной: туман, скверна, твари, проклятая земля. Теперь же за всем этим вставал кто-то — пусть не вышедший, пусть запертый, но уже способный слушать, узнавать, пресекать. Не просто зло. Воля.

Староста медленно спустился на пару шагов ниже, но за соляной круг не зашёл.

— Что теперь делать?

— Укреплять периметр. Чистить деревню. И собирать всё, что возможно узнать о том, кто пришёл сюда до нас и пытался взломать печать.

— А сам овраг?

— Я закрою внешний контур жёстче, чем был. На время.

Егор наконец заставил себя спросить:

— А слово... которое вы сказали... Морграт... это оно?

Юлий помолчал. Потом ответил честно:

— Пока не знаю. Может быть, имя того, кто спит в глубине. Может быть, имя самой двери. Может быть, название узла или места на старом языке. Но одно ясно: это не просто страшилка для детей.

Он убрал меч в ножны и взял у Фомы мешок с солью.

— Работать можем?

Фома посмотрел на него так, будто хотел спросить, человек ли он вообще, раз после такого спокойно говорит о работе. Но всё же кивнул.

— Можем.

— Тогда слушайте. Сейчас мы не геройствуем. Мы консервируем рану. Мне нужны четыре плотных соляных кольца, два внешних знака отсечения, и никто не входит внутрь до моего разрешения. Даже если из-под земли начнут просить о помощи голосом родной матери.

Староста мрачно сказал:

— После того, что я видел, я и родной матери сначала бы не поверил.

— И правильно бы сделал.

Они провозились у оврага ещё почти два часа. Юлий заставил людей сыпать соль не сплошной массой, а по узлам, связал штыри серебряной нитью, залил две точки на склоне очищающим составом и поверх всего нанёс дополнительный круг на основе храмовой воды и пепла сожжённой пластины. Там, где раньше проступал дверной контур, земля теперь выглядела тёмной, но глухой. Как свежее зашитая рана.

Когда работа была закончена, Юлий поднялся на склон последним. Оглянулся. Камень стоял молча. Слишком молча. Но теперь хотя бы не отвечал.

На обратном пути никто не разговаривал почти до самой деревни. Лишь когда за полем снова показались крыши домов, староста негромко спросил:

— Если бы ты не закрыл это сейчас... что было бы?

Юлий шёл, глядя себе под ноги.

— К вечеру порог бы расширился. Ночью полезли бы не дымки, а плотные формы. Сначала по одной. Потом стаей. А через пару дней заражение пошло бы не пятнами, а валом. Земля вокруг оврага умерла бы первой. Потом вода. Потом люди.

Староста ничего не ответил. Ему, похоже, хватило и этого. У самых первых домов их уже ждали. Весть, как и следовало ожидать, разошлась быстрее ветра. Люди не подходили близко, но смотрели жадно, тревожно, с немым вопросом в глазах.

Юлий понял это сразу: теперь для них он был не просто магом из столицы и не учеником школы. Теперь он был тем, кто спустился к двери под камнем и вернулся обратно.

Староста выпрямился, оглядел односельчан и громко, чтобы слышали все, сказал:

— До вечера никто к оврагу не ходит. Даже близко. Работы по воде и колодцам начнём по указанию господина Юлия. И запомните: что бы ни слышали ночью — из дома не выходить!

Люди зашептались. Юлий же посмотрел поверх их голов туда, где за крышами и туманом пряталась роща. Он чувствовал это почти физически. Что-то в глубине не смирилось. Оно лишь отступило на шаг. И уже ждало, когда они ошибутся снова.

Глава 2. Метка под кожей

После оврага деревня смотрела на Юлия иначе. Не с доверием — до доверия здесь было ещё далеко. Но уже с тем тяжёлым, почти суеверным вниманием, с каким смотрят на человека, который вернулся оттуда, куда другим лучше не ходить вовсе. Люди расступались перед ним сами, замолкали при его появлении, а потом долго провожали глазами, будто пытались понять: он всё ещё один из живых или уже немного принадлежит той стороне, против которой встал.

Юлий к этому привык. Страх в таких местах всегда цепляется не только к беде, но и к тому, кто с бедой работает слишком близко.

К полудню он уже стоял у первого заражённого колодца. Это был тот самый южный, о котором говорил староста: круглый, старый, с потемневшим срубом и натянутой поперёк крышкой, прибитой наспех. Вокруг него земля пошла сизыми пятнами, а ведро, брошенное рядом, покрылось тонким налётом ржавчины, хотя сам металл был ещё крепкий.

Староста, Егор и Ратмир стояли чуть поодаль. Фома держал мешок с солью и явно старался не дышать лишний раз рядом с колодцем.

Юлий снял крышку. Изнутри сразу пахнуло сыростью, железом и чем-то сладковато-гнилым.

— Назад, — сказал он спокойно.

Даже староста отступил ещё на шаг. Юлий опустил вниз небольшой светляк в стеклянной капсуле. Тот качнулся на верёвке и озарил внутренние стенки сруба. Вода внизу была не просто мутной — она будто отливала серо-чёрным, как старая сталь под золой. На поверхности медленно плавали вязкие тёмные разводы.

— Глубоко зацепило? — тихо спросил староста.

— Не до самого источника, — ответил Юлий. — Иначе здесь уже никто бы не стоял. Но верхний слой заражён сильно.

Он достал из сумки длинную серебряную цепочку с тремя плоскими пластинами на концах, опустил её в колодец и замер. Пластины ушли в воду. Несколько секунд ничего не происходило. Потом снизу донёсся тихий треск. А ещё через миг вода в колодце словно дрогнула — не кругами, а вся сразу, будто что-то внутри неё попыталось проснуться.

Фома шумно сглотнул.

— Господин... она живая, что ли?

— Нет, — сказал Юлий. — Просто грязь здесь не лежит мёртво.

Он вытянул цепочку обратно. На серебре проступили чёрные потёки.

— Значит, будем выжигать слоями.

Работа шла долго. Сначала Юлий заставил людей вычерпать верхние вёдра воды и выливать подальше в заранее выкопанную яму, куда он уже насыпал соль и пепел. Каждый раз, когда очередное ведро выплёскивалось на землю, жидкость шипела, а в воздух поднимался тот самый металлический смрад. Потом он обработал стенки колодца раствором уксуса и храмовой воды, вбил в четыре стороны света серебряные штыри и связал их нитью.

Только после этого начал собственно очистку. Заклинание не было зрелищным. Ни вспышек, ни грома, ни столба света. Лишь медленный, тяжёлый труд: вытянуть из воды то, что в неё въелось, заставить скверну подняться со дна, связать её, не дав разлиться дальше, и сжечь уже на поверхности. Но для деревенских и это выглядело почти страшнее любой битвы.

Когда Юлий поднял руку над колодцем, вода внизу закипела не от жара, а от внутреннего сопротивления. Тёмные разводы начали стекаться к центру, сворачиваться в нити, комки, вязкие сгустки. Один из них всплыл особенно резко — чёрный, блестящий, похожий на кусок мокрой печени. Егор выругался и отвернулся. Ратмир, наоборот, подался вперёд.

— Не трогать, — сказал Юлий, даже не глядя на него.

Он бросил вниз очищающую пластину. Та коснулась сгустка — и тот вспыхнул белёсым светом, после чего развалился хлопьями чёрной пены. Так продолжалось почти час.

К концу работы Юлий выглядел так, будто сам вычерпал из колодца половину тьмы руками. Лицо осунулось, на висках выступила испарина, а голос, когда он велел опустить в воду проверочную нить, стал заметно глуше.

Но результат был. Вода всё ещё оставалась мутной, однако железный смрад ушёл. Чёрные разводы исчезли. На серебре больше не проступала чернота.

— Пить нельзя ещё сутки, — сказал Юлий, когда они снова закрыли колодец. — Потом проверю ещё раз. Но хуже уже не станет.

Староста посмотрел в колодец так, будто видел в нём не воду, а маленькую победу.

— Один есть, — сказал он.

— Один из нескольких, — поправил Юлий.

И они пошли дальше. До вечера Юлий успел обработать ещё два колодца, берег ручья у старой мельницы и маленький двор за домом пастуха, где земля до сих пор оставалась мёртвой после первого нападения тварей.

Всюду картина была похожей, но не одинаковой. Где-то скверна въелась в воду. Где-то — в корни травы. Где-то просто держалась пятном остаточного морока. Это и тревожило Юлия больше всего.

Заражение не расползалось само по себе, как разлившаяся краска. Оно держалось очагами, как если бы что-то невидимое касалось земли в разных местах выборочно. Значит, часть следов могла быть оставлена не утечкой, а переносом.

Не только овраг дышал скверной. Кто-то или что-то уже ходило между людьми. Эта мысль окончательно оформилась к вечеру, когда они вернулись к гарнизону.

Солнце так и не показалось за весь день. Небо к закату стало свинцовым, дома почернели, а тени между дворами налились сырой синевой. Люди спешили по домам раньше обычного. Никто не хотел задерживаться на улице.

Юлий собирался ненадолго запереться в своей комнате, обновить записи и проверить ядро, выпавшее из груди стража, когда услышал крик. Женский. Резкий.

Почти сразу за ним второй — мужской, уже не испуганный, а зовущий на помощь.

— Староста! Староста, сюда!

Все на дворе мгновенно обернулись. К воротам гарнизона бежал мальчишка лет двенадцати, запыхавшийся, белый как мука.

— Там... у Ждановых... Там Матвей...

— Что с Матвеем? — рявкнул староста.

Мальчишка судорожно глотнул воздух.

— Он биться начал! И мать говорит, у него под кожей чернота ходит!

Юлий уже шёл к воротам.

— Где дом?

— У северной улицы, возле кузни!

— Веди.

Дом Ждановых стоял у самого края деревни, там, где начинались огороды и сырой пустырь за ними. Во дворе уже толпились люди, но внутрь никто не решался зайти. Из избы слышался грохот, чей-то плач и тяжёлое, рваное дыхание.

— Все назад, — коротко бросил Юлий.

На этот раз послушались сразу. Он вошёл первым. В избе было душно, тесно и пахло потом, дымом и страхом. У дальней стены, на широкой лавке, лежал мужчина лет тридцати пяти, крепкий, чернобородый, по виду кузнец или плотник. Двое соседей прижимали его за плечи, но держали с трудом: тело у него выгибалось в судорогах с такой силой, будто внутри рвался наружу кто-то ещё. Рубаха была распахнута, грудь и шея блестели от пота, а под кожей — Юлий увидел это сразу — действительно двигалось что-то тёмное.

Не пятно. Не синяк. Тонкие чёрные прожилки, будто густой дым заполз под кожу и теперь медленно полз по венам.

Рядом на коленях стояла женщина — жена, должно быть, — заплаканная, с синим платком на голове. На полу жался к печи маленький мальчик, перепуганный до онемения.

— Когда началось? — быстро спросил Юлий.

Женщина кинулась к нему.

— Час назад... нет, чуть раньше... Он с работы пришёл, сел есть, потом сказал, что ему холодно... а потом как схватится за грудь... а потом вот это...

Матвей дёрнулся так резко, что один из мужчин едва не отлетел от лавки. Изо рта больного вырвался хрип. И сквозь хрип — слово.

— Открой...

В избе сразу стало тише. Даже плач женщины словно оборвался сам собой. Юлий шагнул ближе.

— Матвей. Слышишь меня?

Глаза мужчины были открыты, но взгляд плавал, не цепляясь ни за что живое. Белки налились красным, зрачки дрожали.

— Матвей, — жёстче повторил Юлий. — Где ты был сегодня?

Ответ пришёл не сразу. Тело мужчины выгнулось, губы дёрнулись.

— У... кузни... потом... у ручья...

Чёрные прожилки под кожей двинулись выше, к шее. Юлий резко обернулся к старосте.

— Он работал у воды?

Жена ответила вместо него:

— Да! Они с братом колесо для мельницы смотрели... возле берега... а потом ещё ходили за дровами... Господин, он умрёт?

Юлий не ответил. Он уже видел достаточно. Это была не обычная порча от заражённой воды и не простое отравление остаточной скверной. Здесь тьма сидела глубже и двигалась слишком упорядоченно. Как метка. Как нитка, продетая внутрь.

— Все, кроме старосты, уходите, — сказал он.

— Но это мой дом! — всхлипнула женщина.

— Не сейчас.

В его голосе было что-то такое, что спорить она не стала. Соседи, тяжело дыша, отпустили Матвея и попятились к двери. Женщина подхватила ребёнка и вышла последней, всё ещё оглядываясь. Когда дверь закрылась, Юлий подошёл вплотную к лавке и положил ладонь Матвею на грудь.

Жар. Сильный. Но под жаром — ледяной след, как будто внутри тела лежала чужая тонкая проволока. Матвей зашипел сквозь зубы.

— Больно? — спросил Юлий.

— Холодно...

— Смотри на меня. Не вниз. На меня.

На секунду взгляд мужчины прояснился. Совсем чуть-чуть.

— Что со мной?..

— Это я и выясняю. У оврага сегодня был?

Глаза опять задрожали.

— Нет...

И тут же чёрная жила на шее дёрнулась, как маленький живой червь. Юлий прищурился.

— Ложь. Или не твоя.

Он отдёрнул рубаху ещё шире и увидел то, что искал: под ключицей, почти у плеча, проступал знак. Не выжженный снаружи. Будто проступивший изнутри. Незамкнутый круг и ломаные линии. Тот же символ, что был на пластине. Только мельче.

— Дерьмо, — тихо сказал староста.

— Да, — спокойно ответил Юлий.

Он достал из сумки тонкую серебряную иглу, коснулся ею кожи рядом со знаком. Игла почернела мгновенно. Матвей закричал. Не от укола. От чего-то другого — глубже, сильнее.

Его спина выгнулась дугой, руки судорожно вцепились в край лавки, а из горла вырвался уже не хриплый мужской голос, а двойной, как будто вместе с ним заговорил кто-то ещё:

— Нашёл... носителя...

Староста отшатнулся. Юлий не двинулся.

— Кто? — жёстко спросил он.

Тело на лавке затрясло.

— Ключ... ищет ключ...

— Кто поставил метку?

Матвей захрипел. Из носа у него пошла кровь. Чёрные жилки под кожей пульсировали всё быстрее.

— Не он... другие... с живой кровью... открывали... метили...

Юлий быстро посмотрел на старосту.

— В деревне был кто-то чужой до скверны. Не просто проходом. С доступом к людям.

Староста побледнел ещё сильнее.

— Я...

Он осёкся, будто что-то вспомнил.

— Что? — сразу спросил Юлий.

— За три дня до первого тумана у нас ночевали двое. Сказались дорожными мастеровыми. Просили воды, ночлега и путь на восточный тракт. Их пустили в пустующий амбар у кузни.

Юлий перевёл взгляд на Матвея. Кузня. Берег ручья. Жилая метка. Слишком много совпадений.

— Матвей их видел?

— Конечно видел. Он же и ключ от амбара носил, — выдохнул староста.

Тело на лавке снова дёрнулось. На этот раз знак под ключицей вспыхнул тусклым чёрным светом.

— Держи его! — бросил Юлий.

Староста, не споря, навалился на плечи Матвея. Юлий достал мел, быстро начертил на полу вокруг лавки кривой рабочий круг и вдавил по трём точкам очищающие пластины.

— Что ты делаешь? — сквозь зубы спросил староста, удерживая бьющегося мужчину.

— Либо вырежу метку, либо она прожжёт его изнутри и уйдёт обратно в ночь.

Он не был уверен, что успеет. Подобные вещи ставят не для убийства. Их ставят как привязку. Как маяк. Как способ видеть и, если нужно, дёрнуть человека изнутри в нужный момент.

Матвей оказался не случайной жертвой. Его носили, как оставленную в доме щепку от большого костра. Юлий положил левую ладонь на знак, а правой сжал серебряную пластину с режущей руной.

— Матвей. Слушай меня.

Тот уже почти не слышал.

— Если хочешь жить — не пускай это глубже в сердце.

Чёрная жила дёрнулась к груди, словно поняла сказанное. Юлий ударил магией сразу. Не наружу — внутрь.

Пластина в его руке раскалилась, руна вспыхнула белым, и знак под кожей будто ответил ей: незамкнутый круг на секунду проступил через плоть целиком.

Матвей заорал так, что за дверью ахнули женщины. Староста чуть не отпустил его.

— Держать! — рявкнул Юлий.

Из-под кожи у ключицы выступила чёрная жидкость. Не кровь. Гуще. Темнее. Она не текла — выползала нитями, как если бы кто-то вытягивал из тела мелкие корни. Запах в избе стал резким, горьким. Юлий не останавливался.

Белый свет пластины жёг метку слой за слоем. Тьма сопротивлялась: чёрные жилки на шее вздулись, поползли к лицу, Матвей начал задыхаться. На миг показалось, что сердце не выдержит раньше, чем знак вырвется.

Тогда Юлий сделал то, чего не хотел. Он сорвал с шеи амулет Клейна, сжал его в кулаке и направил через него короткий импульс силы прямо в центр метки.

Не свой обычный, ровный поток. Жёсткий. Ломкий. Почти как удар. Из-под ладони рвануло бело-золотым. Матвей вскинулся. Чёрный знак под кожей треснул. Настоящим звуком. Как тонкий лёд под каблуком. Потом из раны под ключицей выстрелил узкий сгусток тьмы — не дым, не кровь, а нечто промежуточное, живое, скользкое, как чёрный червь из спёкшегося пепла.

Он метнулся к двери. Юлий успел раньше. Призрачный меч блеснул на полвзмаха. Лезвие с огненным камнем рассекло сгусток надвое. Обе половины ударились о защитный круг на полу и сгорели в двух коротких белых вспышках. Матвей обмяк. Староста, тяжело дыша, отступил от лавки на шаг.

— Жив? — хрипло спросил он.

Юлий прижал пальцы к шее мужчины. Пульс был. Слабый. Неровный. Но был.

— Пока да.

Он быстро обмотал рану у ключицы чистой тканью, смоченной уксусом и храмовой водой, затем отступил и только теперь позволил себе выдохнуть.

За дверью сразу загомонили.

— Господин!

— Что с ним?

— Можно войти?

— Жена — да. Остальные нет, — сказал Юлий.

Женщина влетела в избу почти сразу, рухнула рядом с лавкой, увидела, что муж дышит, и заплакала уже молча, уткнувшись лицом в его руку.

Юлий не мешал. Староста же смотрел на него с таким лицом, будто только сейчас понял настоящий размер беды.

— Это не просто заражение, — сказал он глухо.

— Нет, — ответил Юлий. — Кто-то заранее расставил здесь живые метки.

— Скольким?

Вот это был главный вопрос. Юлий оглянулся на дверь, за которой толпились люди, и почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Если Матвей — не единственный, деревня уже носит в себе крючки той силы, что ломала печать.

— Узнаем, — сказал он.

Проверку начали сразу. Не потому, что было удобно. А потому, что до ночи оставалось слишком мало времени.

Староста собрал людей в гарнизонном дворе — по двое, по трое, без паники, под предлогом осмотра после заражения. Юлий встал в пустой конюшне, которую быстро расчистили под временный пункт проверки. На стол поставили свечу, воду и серебряную пластину. Каждый входил, оголял плечо, шею, грудь или спину — там, где Юлий велел смотреть — и выходил.

Большинство были чисты. На некоторых он видел следы обычного касания скверны: сероватые полосы, остаточное охлаждение в тканях, слабый отголосок морока.

Но метка такого рода проявилась ещё у двоих. У старого мельника — почти стёртая, слабая, будто не прижилась до конца. И у девушки лет семнадцати, Дуни, дочери трактирщицы, — наоборот, свежая, тонкая, как живая нить, уходящая к лопатке.

Когда Юлий это увидел, он впервые за весь день по-настоящему разозлился. Не на тьму. На людей, что работали на неё. Нужно было подойти близко. Нужно было коснуться. Нужно было оставить знак, пока жертва ничего не понимает.

Дорожные мастеровики, которых пустили на ночлег. Или кто-то ещё, действовавший до них.

— Их изолировать, — тихо сказал он старосте, когда проверка закончилась.

— Всех троих?

— Да. Но так, чтобы деревня не взбесилась. Отдельная комната, охрана и никого без меня.

— А люди что скажут?

Юлий устало посмотрел на него.

— Пусть скажут спасибо, если к утру никто из них не начнёт разговаривать чужими голосами.

Староста кивнул без спора. Теперь он уже не пытался смягчать правду. Ночь накрыла деревню снова быстро. Слишком быстро. Казалось, с момента, как Матвей захрипел на лавке, не прошло и пары часов, а тьма уже стояла за окнами, как вода за тонким льдом.

Юлий сидел в своей комнате, просматривая короткие записи о трёх носителях метки.

Матвей — ключ от амбара у кузни, контакт с чужаками.

Мельник — работал у воды, мог видеть или носить что-то, не понимая.

Дуня — трактир, еда, постой, разговоры. Ближе всех к чужим.

Связь была слишком явной. Кто-то не просто пришёл к оврагу и ковырял печать лопатой. Они готовили почву. Ставили живые якоря. Оставляли в деревне точки, через которые потом можно было бы наблюдать, влиять, дотягиваться. Юлий провёл рукой по лицу, закрыл глаза на секунду и вдруг отчётливо понял ещё одну вещь.

Если есть носители метки, значит, те, кто её ставил, могли оставить не только их.

Могли спрятать предмет.

Могли закопать ещё один знак.

Могли до сих пор иметь в деревне помощника.

В дверь быстро постучали. Не тихо. Тревожно. Юлий сразу поднялся.

— Кто?

— Егор! — раздался снаружи сбивчивый голос. — Господин, идите скорее! С Дуней что-то не так!

Юлий распахнул дверь. Егор стоял бледный, задыхающийся.

— Что случилось?

— Она спала... потом села... и начала говорить. Не своим голосом.

Юлий схватил меч и сумку.

— Идём.

Когда они выбежали во двор, над деревней уже висела тяжёлая, глухая ночь. А где-то далеко, со стороны рощи, едва слышно донёсся знакомый, мерный стук. Будто кто-то внизу снова терпеливо пробовал закрытую дверь.

Дом, куда временно перевели Дуню, стоял при гарнизоне — маленький, пустовавший флигель с двумя комнатами и узким коридором. Обычно там держали запасное бельё, сушили травы и размещали редких приезжих писарей, но сейчас староста велел всё вынести и оставить только лавку, стол, кувшин воды и свечу.

Когда Юлий и Егор добежали до крыльца, у двери уже стояли двое солдат. Оба были напряжены так, будто за тонкой стеной сидел не человек, а волк, которого забыли посадить на цепь.

— Что внутри? — коротко спросил Юлий.

— Сначала просто сидела и смотрела в угол, — ответил один из солдат. — Потом начала шептать. Сама с собой. А потом голос стал... не её.

— Кричала?

— Нет. От этого только хуже.

Юлий кивнул и взялся за ручку.

— Никто не входит, пока не позову.

Он вошёл первым. В комнате пахло воском, холодным потом и чем-то ещё — слабым, еле уловимым, но уже знакомым: сырым камнем после дождя. Тем самым запахом, что тянул от оврага.

Дуня сидела на лавке у стены. Руки лежали на коленях. Спина прямая. Голова слегка склонена набок. При свете свечи она казалась совсем девчонкой — худенькой, бледной, с распущенной тёмной косой и слишком большими глазами. Но сейчас глаза были опущены, и в этой неподвижности чувствовалось что-то неестественное. Не истерика. Не болезнь. Ожидание.

У дальней стены стояла её мать — трактирщица, полная женщина с заплаканным лицом. Она прижимала к груди платок так, словно только это мешало ей закричать.

— Выйдите, — тихо сказал Юлий.

— Но это моя дочь...

— Именно поэтому выйдите.

Женщина всхлипнула, но подчинилась. Когда дверь закрылась, Юлий не стал подходить сразу. Он сперва оглядел пол, стены, окно, щели у порога. Потом достал мел и быстро начертил вокруг девушки неполный рабочий круг — не запирающий, а сдерживающий. В трёх точках положил маленькие очищающие пластины.

<<1 2 3 4 >>

На страницу:

Перейти

2 из 4