Монстр внутри

Глава II

Юрий медленно опустил ствол укороченной «Сайги». Пороховой дым, горький и едкий, неохотно растворялся в морозном сквозняке разбитой комнаты.

Охотник шагнул вперед, носком тяжелого берца перевернул тушу на спину и включил подствольный фонарь.

— Ну и кого ты здесь вынюхивал, образина? Даже интересно посмотреть…

Луч света скользнул по развороченной постели. Никакого трупа, никакой заначенной добычи. Лишь комья слежавшейся шерсти, пыль да разорванная подушка, из которой мутным снегом торчал серый пух.

— Тьфу ты, — сплюнул Юрий через клапан дыхательного аппарата. — Труха тряпочная. С голодухи совсем мозгами поехал, подушки жрать начал. Бедолага. Хотя… попортил ты нам крови на складах изрядно. Охота есть охота.

В кармане разгрузки зашипел динамик портативной радиостанции:

— Юра! Как слыш… прием! Пурга глушит… прием!

Юрий щелкнул тангентой гарнитуры у воротника:

— Слышу посредственно, Вась. Я на Яицкой, шестьдесят пять. Цель уничтожена. Повторяю, Яицкая, шестьдесят пять. Жду тебя на точке. Конец связи.

Он убрал рацию и снова наклонился над зверем, желая рассмотреть странную рану на животе, куда пришелся первый снайперский выстрел с карниза Неплюевки. Но то, что произошло дальше, заставило успевшего стать за два года бывалым охотника отшатнуться, вскидывая оружие.

— Ты че… Издеваешься?!

Тело мутанта задрожало. Мелкой, противной, нарастающей вибрацией, словно мерзлый труп превратился в мешок с кипящей смолой. Черная кровь, натекшая на половицы, не остывала на тридцатиградусном морозе. По ее маслянистой глади расходились концентрические круги. Шкура на боках твари вздулась пузырями, с треском лопнула, и из зияющей раны в брюшине, давясь и отталкивая друг друга, хлынули наружу крысы.

Они были черными, мокрыми от сукровицы, с крупными, лишенными шерсти ушами и неестественно длинными резцами. Десятки. Сотни. Они вываливались из мышечного каркаса зверя, как горох из распоротого мешка, а сама фигура поверженного монстра на глазах опадала, ссыхалась, превращаясь в бесформенную тряпку из пустой кожи и обглоданных изнутри костей.

Крысиный клубок распался на живые ручьи, заполнив пол комнаты. Красные бусины глаз синхронно повернулись в сторону человека. В воздухе повис яростный, ультразвуковой свист.

— Пошли вон! — гаркнул Юрий, стремительно пятясь спиной к выходу в сени.

Пальцы в толстых перчатках сорвали с левого подсумка бутылку темного стекла. Это была одна из драгоценных зажигательных смесей, приготовленных на складе: треть бензина Б-70, треть отработанного трансмиссионного масла и авиационный керосин для вязкости. Юрий чиркнул колесиком ветрозащитной бензиновой зажигалки. Пропитанная селитрой ветошь фитиля занялась с шипением, обдав пальцы жирным жаром.

В дверной проем спальни уже накатывал живой ковер из сотен визжащих морд.

— Жрите, твари! — крикнул Юрий и с размаху вогнал бутылку в центр комнаты.

Звон бьющегося стекла утонул в гулком хлопке взрыва. Огненный вал плеснул во все стороны, взметнулся по истлевшим драпировкам к потолку, мгновенно вгрызаясь в сухие сосновые балки столетнего дома. Комната превратилась в ревущее жерло. Крысиный писк перешел в истошный, захлебывающийся визг – пламя пожирало кислород, обугливая серые тушки на лету.

Юрий вывалился через перекошенные сени во двор, прикрывая лицо локтем от волны жара. Дом на Яицкой, 65 разгорался как просмоленная бочка, выбрасывая в свинцовое небо Оренбурга столб черного, жирного дыма.

— Юра! Ты какого хрена факелы палишь?! — сквозь треск горящего дерева пробился сиплый голос.

Из метели, увязая по колено в сугробе, вынырнула коренастая фигура в армейском тулупе поверх разгрузки. За спиной Василия покачивалась снайперская винтовка, из которой он подстрелил тварь с карниза Неплюевки, а в руках он держал тяжелый «Вепрь» стволом вниз, пока гофрированный хобот его противогаза раскачивался в такт тяжелому шагу.

— Зверь оказался интересным, — бросил Юрий, тяжело дыша и наблюдая, как рушится внутрь пылающая крыша. — Свинца мало оказалось. Он целиком из крыс собран был, Вась, мегазорд хренов.

Василий взялся пальцами за край запотевшей маски, собираясь стащить ее с раскрасневшегося от бега лица, и глухо присвистнул сквозь мембрану: — Ты гонишь… В смысле — из крыс?

— В прямом. Пуля череп разнесла, а плоть распалась. Они внутри жили. Мышцы ему заменяли. — Юрий заметил, что друг уже оттянул резиновый обтюратор на подбородке, и тут же жестко перехватил его руку: — Ты дурак, что ли?! Жить надоело?! А ну прижми маску!

— Да ладно тебе, — будто и не было ничего ответил Василий, — Запыхался просто по сугробам чапать, дай хоть дух переведу. Ты не сцы, ща надену все обратно. Обещаю, шапку тоже напялю.

— Даше потом сам объяснять будешь, почему вместо носа у тебя огурец вырос. — Бросил Юрий, останавливая взгляд на разгоравшимся в мороке снега доме.

Василий недовольно засопел под резиной, поправляя лямки шлем-маски, и решил тему защиты сменить:

— Горючки и так на донышке в канистрах, а ты пол-литра масла на шашлыки пустил. Ладно, черт с ним. Главное, завалили, конечно. За тобой по этим сугробам хрен угонишься. У тебя рост под два метра, сажень в плечах, а я – метр с кепкой.

— Шевелиться надо резче, — беззлобно усмехнулся Юрий, закидывая дробовик за спину. — Уходим. На костер сейчас со всей округи падальщики сбегутся. Нырнем через церковь Покрова. Там подземелья сухие, к нашим складам напрямик выйдем.

— Только подожди меня, Рэмбо доморощенный! — буркнул Василий, плотнее запахивая капюшон поверх противогаза.

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы стояла на крутом склоне Ренды, словно седой часовой над вымершей слободкой. Построенная в середине девятнадцатого века из толстого крепостного кирпича, замешанного по старинному обычаю на яичных белках, она выдержала и гражданскую войну, и советское запустение, и огненный шторм новой катастрофы. Купола ее давно потеряли позолоту, покрывшись чешуей бурой окалины, но мощные полутораметровые стены стояли непоколебимо.

Охотники захлопнули за собой дубовую, обитую полосовым железом боковую дверь, отсекая вой бурана. В притворе пахло сырым камнем, застарелым воском и ладаном.

— Вась, я вот все думаю… — Юрий зажег подствольный фонарь, луч которого выхватил из темноты резной иконостас с потемневшими ликами. — Почему этот зверь бежал именно на Яицкую? Он ведь петлял, уходил от выстрела, но точку держал четко. И в доме… он ведь не прятался. Он подушку зубами рвал. Как будто искал кого-то. Или помнил.

Василий прислонился к колонне, лишь на секунду оттянув пальцем край обмерзшего резинового намордника, чтобы перевести дух, но снимать маску перед спуском к прихожанам не решился:

— Мне-то откуда знать? Нашел академика с биофака. Жрать ему хотелось, вот и весь сказ. Крыша поехала от голодухи.

— Нет, — покачал головой Юрий. — Там что-то другое было. Человеческое. Словно воспоминание из прошлой жизни его в ту спальню приволокло.

— Ты давай без мистики, а? Мне и так тошно. Хватит того, что под алтарем у здешних святош творится. В прошлый раз насмотрелся, до сих пор по ночам чудится. Сейчас бы покурить лучше найти, а то я свою пачку благополучно в снегу посеял.

Юрий промолчал. Он подошел к каменной плите в полу за главным приделом. Тяжелое чугунное кольцо поддалось со скрипом. Вниз уходила крутая лестница, теряющаяся во мраке подземных коммуникаций старого Оренбурга.

Подземная сеть города была легендой еще до войны. Купеческие лабазы, потайные ходы гарнизона крепости времен пугачевского бунта, винные подвалы на Советской, переходы между корпусами Неплюевского кадетского училища и советские бомбоубежища бункерного типа – все это за два века переплелось в единый многоярусный лабиринт. После того как поверхность накрыло радиоактивным саваном и вечным морозом, подземелья стали единственным ковчегом для горстки выживших.

Они спустились на глубину шести метров. Здесь, за кованой дубовой переборкой, начиналась территория общины Покровского прихода.

Юрий постучал в дерево условным стуком: три коротких, пауза, два тяжелых.

Через минуту в узкой смотровой щели блеснул тусклый желтый огонек масляной плошки, и старческий, дребезжащий голос прошамкал:

— Кто в такую темень стучит? Во имя Отца и Сына…

— Свои, отец Сергий. Охотники с Цейхгауза. Юра и Василий. Зверя с Паркового сняли, пропустите по перегону.

Засов с лязгом отодвинулся. Дверь приоткрылась, явив сгорбленную фигуру старика в истлевшей черной рясе. Отец Сергий казался мумией, случайно выбравшейся из склепа: кожа цвета пергамента обтягивала череп, слезящиеся глаза утопали в глубоких провалах глазниц.

— Проходите, чада… Проходите. Слава Спасителю, избавили слободу от лиходея. Только тихо идите… Братия на вечерней молитве.

Охотники шагнули в подземную галерею, и даже привычный ко всему Василий невольно втянул голову в плечи.

Обитель не походила на святое место. Это было чистилище.

Вдоль сырых кирпичных стен, под сводами, где чадили коптилки из снарядных гильз, сидели и стояли на коленях люди. Около двадцати человек — все, кто успел спуститься сюда в первые дни после ядерного удара. Но назвать их людьми было уже трудно.

Вирус «Chimera-V», занесенный с поверхности первыми беглецами, не убил прихожан благодаря сырому холоду подземелий, но изуродовал до неузнаваемости. У сидящего на ящике послушника нижняя часть лица представляла собой бесформенный бугристый нарост багрового цвета, сквозь который едва пробивалось свистящее дыхание. У женщины, монотонно отбивавшей поклоны перед закопченной иконой, правая рука срослась в единую костяную культю, лишенную пальцев. Их рясы пахли псиной, их глаза были затянуты мутной пленкой катаракты, но они молились. Истово, страшно, шепча слова псалмов разорванными губами.

— Жуть кромешная, — едва слышно шепнул Василий на ухо другу. — Каждый раз иду здесь, и мороз по коже. Сами ведь на мутантов похожи стали, а туда же – кадилами машут.

— Поживи на мерзлой воде да сырых шампиньонах два года без солнца, еще не так покроешься, — сквозь зубы отозвался Юрий. — Им надежда нужна. Без нее они бы друг другу глотки перегрызли еще в первую зиму. Кстати, отличный пример того, что с тобой будет, если почаще снимать резину с лица на улице будешь.

Отец Сергий довел их до массивной дубовой двери в дальнем тупике пещеры, ведущей в личную келью настоятеля:

— Постойте здесь. Сам отец Павел вас кликал. Дело у него к вам первостатейное.

Василий недовольно скривился:

— Слушай, отче, нам до дома дойти надо, там матери ждут, Дашка борщ греет… Какое еще дело?

— Господнее дело, сын мой, — отрезал Сергий, и в его слезящихся глазах на миг промелькнула холодная, злая сталь. — Зайдите. Игумен дважды не просит.

Юрий тронул товарища за плечо, призывая к спокойствию, и первым толкнул низкую дверь.

В келье Игумена Павла горела настоящая парафиновая свеча – неслыханная по нынешним временам роскошь. Комната шагов пять в длину была заставлена стеллажами из грубых досок, ломившимися от сотен книг. Здесь пахло старой бумагой, сухим деревом и дорогим табаком.

За столом восседал старик. В отличие от своей изуродованной паствы, Игумен Павел выглядел монументально. Густая серебряная борода аккуратно подстрижена, темные волосы зачесаны назад, а черная ряса из добротного сукна сидела на широких плечах как влитая. Но сильнее всего поражали глаза – глубокие, угольно-черные, живые, не тронутые ни катарактой, ни безумием. В них читался острый, холодный ум человека, привыкшего повелевать задолго до того, как на землю упали бомбы.

— Мир вам, воины. — Произнес Игумен густым, поставленным баритоном. — Садитесь к огню. Мне уже донесли о вашей сегодняшней охоте. Очистили землю от скверны.

— Мы свою работу сделали, отец Павел, — сухо ответил Юрий, присаживаясь на край табурета и удерживая дробовик на коленях. — Сергий сказал, у вас разговор есть. Мы спешим.

Павел усмехнулся в бороду, отложил перьевую ручку и сцепил пальцы в замок:

— Молодость… Всегда торопится туда, где ее ждет лишь уныние. Что ж, перейдем к делу. Вы оба знаете, что такое Дом Советов?

Василий фыркнул:

— Губернаторская резиденция на площади Ленина. Только к ней сейчас не подойти. Снаружи елки мутировали, в железный частокол превратились, а под землей стальные гермодвери советского бункера наглухо заперты.

— Заперты, — кивнул Игумен. — Но ключи существуют. В архивах губернаторского краеведческого музея, что в старинном особняке на Советской, хранится специальный технический фолиант. Служебное издание облисполкома восемьдесят восьмого года: «Реконструкция спецобъектов Дома Советов. Степная жемчужина», автор – главный инженер Анатолий Никифоров. Там не просто текст. Там поэтажные инженерные экспликации, схемы кабельных коллекторов и, главное, план дренажных систем, ведущих в подвалы Казанского кафедрального собора, на фундаменте которого Дом Советов и воздвигли.

Юрий прищурился, чувствуя подвох:

— Музей на Советской – мертвое место. Там еще в первую осень люди пропадать начали. Туда ни один вменяемый сталкер не сунется. Зачем вам эти чертежи, отче? Грехи замаливать в министерских кабинетах собрались?

Игумен медленно наклонился вперед. Тень от пламени свечи сделала его лицо похожим на лик инквизитора:

— Там, под Домом Советов, в глубоких хранилищах, уцелел не просто правительственный бункер. Там законсервированы автономные энергоустановки, склады медикаментов и реликвии взорванного большевиками собора. Но вам я предложу другое. Достаньте мне книгу Никифорова. Принесите чертежи. Сергий месяц назад начертил вам лишь схему ближних городских лазов. Я же в награду дам вам полную военную штабную карту внешнего кольца и дальних магистральных коллекторов. Я укажу вам безопасный путь наружу, в те земли за пределами зоны поражения за Оренбургом, где вся гадость спадает и где человек может дышать без противогаза, если вам конечно интересно такое предложение.

В келье повисла тишина. Было слышно лишь, как потрескивает фитиль.

— Чистая земля? — глухо переспросил Юрий. Сердце в груди пропустило удар. — Вы хотите сказать, что за пределами Оренбурга есть жизнь?

— Я пришел оттуда, сын мой, — тихо, но с железной уверенностью произнес Игумен. — Из пещер под Свято-Николаевским монастырем, что в ста километрах к западу. И я знаю, о чем говорю. Город – это мышеловка. Здесь вы сожрете последние консервы и либо обратитесь в тварей, подобных сегодняшнему зверю, либо сгниете от цинги. Выбор за вами. Принесите мне книгу, и я открою вам дорогу к жизни.

Юрий посмотрел на Василия. Тот сидел бледный, приоткрыв рот, и в глазах друга впервые за два года блеснул огонек настоящей, отчаянной надежды.

— А чего же вы тогда в нашу «мышеловку» пришли? Неужели в монастыре нормально не сиделось? — Василий задал вопрос, который был очевидным в данной ситуации.

Игумен поднял исподлобья тяжелый укоризненный взгляд, — Молодой человек, понимаю, ваша жизнь трудна и сурова, но это не дает вам права дерзить мне. В прочем, на все воля Божья. Так уж и быть, утолю ваше любопытство. Мой путь – не прямая линия, где я иду от худшего к лучшему. Я стремлюсь исполнить начертанное мне. Думаю, вам будет сложно понять мои мотивы, но я хочу непременно привести заблудшие души в греховном граде к Господней благодати.

Василий с усмешкой посмотрел на друга. В его взгляде читалось явное недоверие к словам церковнослужителя. «И вправду, — подумал про себя Юрий, — Этот Павел без рясы больше походил бы на самого подлого шарлатана с рынка, но уж точно не на человека, готового пожертвовать своим комфортом ради чьего-то блага».

— Мы подумаем, отец Павел, — поднялся Юрий.

— Думайте, — благословил их крестным знамением старик. — Но помните: время в мертвом городе работает не на вас.

Они шли по узкому кирпичному лазу в сторону медицинского института. До родного Цейхгауза оставалось меньше полукилометра, но тишина между ними звенела, как натянутая струна.

Василий не выдержал первым:

— Слышь, Юр… Я все из башки выкинуть не могу ту тварь с Яицкой. И этих… монахов Сергиевых. Ты же видел их рожи под капюшонами? Мясо пузырями, кости наружу прут, щек нет… Какого черта с людьми творится? Два года прошло, Юра! Всего два несчастных года!

Василий притормозил, обернувшись к другу. В его глазах плескалась неподдельная злость – защитная реакция на первобытный страх.

— Я в школе биологию не прогуливал, да и батя перед смертью заставлял книжки по гражданской обороне хотя бы почитывать. Ну не бывает так! От радиации зубы крошатся, волосы лезут, кровью харкают, рак заводится… Но чтобы у человека за пару лет челюсть втрое разрасталась, зубы иглами становились, а под кожей шерсть и крысиные хвосты переплетались? На такие метаморфозы природе века нужны! Это же эволюция, мутация поколений, разве нет? Да и кто его знает, может он таким уже года полтора ходит, а зубы у него в пилы на второй месяц появились или около того.

Юрий остановился, опершись рукой о холодный кирпич.

— Никакая это не эволюция, Вась. И радиация тут я думаю ни при чем.

— А что тогда? Бесы, как Сергий заливает?

— Хуже бесов. Люди, — Юрий понизил голос почти до шепота. — Отец мне еще рассказывал. Помнишь, когда сирены взвыли и ракеты пошли, военный радиоканал потом часа три сквозь треск вещал, пока ретранслятор на телевышке не сгорел? Про боеголовку-трилистник, что прямо в наш завод «Стрела» метила?

— Ну помню, — нахмурился Василий. — Производство ракетных двигателей, оборонный узел. Логично, что туда всадили.

— Всадили-то всадили, только начинка там была особая. Отец говорил, военные химики в штабе сразу поняли, что это не просто плутониевый заряд был. Американцы применили какой-то свой агрессивный бактериологический штамм. Новейший боевой ретровирус ускоренного мутагенеза. Расчет был циничный до жути – не просто в пыль цеха стереть, а гарантированно выкосить все живое в радиусе ста километров, чтобы восстанавливать индустрию некому было. Ну, по крайней мере все на это более чем похоже, как бы глупо и фантастично не звучало.

Юрий провел пальцем в перчатке по выщербленному шву кладки:

— Эта дрянь рукотворная, Вась. Боевой штамм, специально сконструированный так, чтобы разрывать человеческую ДНК за считанные недели. Он не ждет смены поколений. Вирус внедряется в клеточное ядро, ломает генетический код живьем, заставляя ткани делиться и перестраиваться с бешеной скоростью, как злокачественная опухоль. Большинство людей от этого яда сгнило в первые же дни. А те единицы, чей иммунитет попытался бороться… вирус их не убил. Он их переписал. Вспомни, которую тварь уже убиваем. Конечно, таких как сегодняшняя мы еще не встречали, но все равно, другие не далеко от этой ушли. Вирус, наверное, сращивает клетки носителя с любой падалью, копошащейся рядом с жертвой в подвалах, крысы там, лишайник, черви какие-нибудь... Вот тебе и «звери».

— Твари… — глухо процедил сквозь зубы Василий. Он сжал кулаки так, что затрещала кожа перчаток. — Знали ведь, ублюдки, что сбрасывают. Думали, раскатают нас в слизь, а сами за океаном отсидятся…

— Про отсидятся это вряд ли, — на лице Юрия скользнула злая ухмылка, — Наши тоже не промах, должны были достойно ответить. А пендосы может, и думали, что сработает, — тихо ответил Юрий, снова трогаясь в путь по коридору. — Да только просчитались с климатом. Когда на востоке рванули химкомбинаты Орска и Новотроицка, над степью встал мороз. Химический буран, эта наша вечная зима, — Юрий отмахнулся, как от назойливой мухи, — Прибила вирусную взвесь к земле, заморозила аэрозоль и не дала заразе расползтись дальше. Штамм в чистом морозном воздухе наверху за месяц деактивировался – по крайней мере, так рассуждали родители. Одно плохо: буран несет с заводов ядовитую химическую пыль и выдувает из теплых вентиляционных шахт и звериных логовищ спящие споры. Вдохнешь такую снежную взвесь без фильтра – занесешь заразу в горячие легкие, а везде, где температура плюсовая, вирус моментально оживает. И продолжает жрать то немногое, что в нас еще осталось человеческого.