По окончанию жадного акта соития они оба раскинулись на мягких скомканных покрывалах в раскованных позах, и некоторое время разглядывали сводчатый потолок в тишине. Наконец Мария прижалась к нему и нарушила их блаженное молчание:
– Как все прошло?
Лэнсон поморщился и пожал плечами.
– Понятно, – улыбнулась девушка. – Маменька говорит, что теперь все будет по-другому.
Юноша ухмыльнулся и запустил руку в ее волосы.
– А что именно будет по-другому, твоя маменька не говорит?
– Ну, ты же ее знаешь! Ей лишь бы посудачить. А тут еще и такое говорят!
– Какое – такое? – не понял Лэнсон.
– Ну, про Алику Дэрольф, ты что, не слышал?
– Нет, – брови парня съехались к переносице. – Что говорят?
– Ну, как же, – Мария удивленно посмотрела на своего любовника, – маменька все слышала, как есть. И незадолго до твоего прихода рассказала мне, что все только об этом сейчас и говорят!
– О чем? – отстраняясь от девушки, нервно просипел Лэнсон.
– О том, что ее нашли мертвой в сточном рве ее собственного дома!
Глава 3
Векториус с криком проснулся и резко сел на кровати. Пот лил с него градом, постельное белье было насквозь мокрым. Что-то во сне ужаснуло его до глубины подсознания, но что именно, он никак не мог вспомнить. Рена прильнула к нему и принялась нашептывать какие-то милые глупости, чтобы успокоить. Правитель Южных Клочков ни как не мог унять мелкую дрожь в напряженном теле. Девушка же через некоторое время убаюкала его нервное возбуждение, и Дарн пришел в себя.
На ее вопросы по поводу приснившегося кошмара он не смог дать какого-либо вразумительного ответа. Рена, как обычно, несколькими милыми и незатейливыми фразами увела беседу в сторону от неприятных ощущений, так и засевших внутри Векториуса. Они пробыли в постели недолго, пора было подниматься и приниматься за дела. День обещал выдаться долгим и тяжелым. Сегодня предстояло провести несколько раз откладываемый прием просителей, съехавшихся со всей округи.
Утреннюю трапезу омрачал льющий за окном настырный дождь. Но Векториуса преследовало навязчивое тревожное чувство, что далеко не разбушевавшийся на улице ливень был причиной его внутреннего дискомфорта. Что-то в принципе шло не так. Какое-то едва заметное давление исходило, из всей окружающей Дарна атмосферы.
– Любимый, что-то ты совсем рассеян, – нахмурила брови Рена. – Вот, выпей.
Она подвинула ему фужер с рубиновым зельем. Обычно Векториус не отказывался от любимого напитка, но сейчас ему совсем не хотелось вермута. Поняв это по его равнодушному выражению лица, девушка накрыла его руку своей ладонью и, чуть склонив голову набок сказала:
– Сделай хотя бы пару глотков. Может, любимый вкус вернет твоему лицу улыбку, а состоянию – тепло.
– И то, и другое можешь сделать со мной только ты, – но та улыбка, которую он натянул во время ответа, содержала больше грустной задумчивости.
Тем не менее, Дарн отпил немного из фужера и принялся вглядываться в ажурную жидкость цвета заката.
Что же было не так? Какое невидимое обстоятельство заставляло его мышцы находиться в напряжении? На чем нужно было сосредоточить внимание, чтобы понять, что на самом деле происходит? Что так неумолимо гнетет его?
И вдруг его уныло обводящий комнату взгляд сфокусировался на мольберте. Холст, закрепленный на нем, был чист.
– Так, – поднимаясь из-за стола, протянул Векториус. – Как же это…
Он направился через покои к месту, где находилась его творческая атрибутика. Приблизившись к мольберту, он смотрел на пустоту холста недоумевающим взглядом.
– Не могу понять, здесь должно было что-то быть… – обратился он к Рене.
Но когда повернул голову к столу, не обнаружил за ним девушку. Она только что была здесь, и вдруг ее не стало. Дарн буквально раскрыл рот в немом удивлении. Он не слышал, ни звука ее шагов, ни стука двери. Куда она могла деться?
– Рена? – его голос разрезал тишину.
Тишина эта показалась ему какой-то слишком пустой, даже отчасти пугающей. Краски окружения будто поблекли, испустили дух под его пытливым мечущимся взглядом.
– Рена! – настойчиво и более громко произнес Дарн.
Эхо его голоса резануло стеклом по ненастоящей, нагнетающей жути тишине. Он в очередной раз нервно и бегло обшарил взглядом комнату и задержал его на холсте. Теперь он разглядел их – крохотные точки, оставленные на пустоте полотна самым кончиком щетины кисти. Часть их была рассредоточена в нижней части холста, а часть – в верхней. Как показалось сначала, их расположение не имело какой либо упорядоченности. Но стоило вглядеться внимательнее, и начала просматриваться некая последовательность разброса точек.
Рука инстинктивно потянулась к кисти, обмакнула щетину в краску и принялась за дело. Выводимые Векториусом линии соединяли точки одну за одной. В результате в нижней части холста получился изломанный замкнутый горизонтальный эллипс. В верхней части полотна кисть создала два небольших замкнутых контура, похожих по форме на лежащие на боку лимоны.
Отступив на пару шагов назад, Дарн не сразу понял, что за изображение у него получилось. Но через мгновение обжигающий сознание ужас пронизал его тело. Два лимонообразных объекта, ставшие глазами, сузились, а кривой эллипс внизу картины зашевелился, оказавшись мерзкой пастью:
– ПОКАЖИ! – прогремел в голове Векториуса громоподобный голос.
Дарн невольно отодвигался от картины, пятясь назад.
– ПОКАЖИ НАМ! – вновь зазвучал раскат в голове, а нарисованные очертания пасти на холсте шевелились согласно произносимым словам.
Дарн, отступая, наткнулся на стул, ноги его заплелись, и он повалился на пол. Глаз от говорящей картины он оторвать не мог.
– ПОКАЖИ НАМ!
Векториус отползал от картины по полу.
– Кто это? Что показать? – дрогнувшим голосом вопросил он.
Но пояснений не последовало. То, что начало происходить, вновь заставило замереть трепещущего правителя южных островов. Полотно начало выпячиваться, словно его кто-то прогибал с задней стороны мольберта. Белая субстанция формировалась в нечто червеобразное, выбирающееся из потустороннего пространства. Глаза и рот, изображенные Дарном, вели себя теперь, как естественные органы порожденного из ничего существа.
За продолговатой змеевидной частью толщиной как раз с величину полотна в реальность ввалились первые две конечности. Они были узловатыми, словно с несколькими коленными суставами, расположенными близко друг к другу. Далее вновь тянулось туловище, части которого, выбираясь из холста, разбухали, словно расслабившееся брюхо толстяка. Еще несколько конечностей, Векториус не считал, сколько именно, выбрались в его мир, в его покои, где он, лежа на полу, был не в силах противостоять собственному сознанию, охваченному сковывающим ужасом.
Уродливое существо цвета меловой кучи целиком очутилось в комнате, после чего дрожащий мольберт опрокинулся на пол. Десяток пружинящих конечностей отходящих от продолговатого туловища делал существо отдаленно похожим на сороконожку.
Отвратительное создание двинулось к Векториусу через комнату. Мужчина начал отползать, дергаясь, как в бешеном припадке. Он сумел подняться на ноги и броситься к двери. Выскочив из комнаты, он очутился в коридоре. Но это был совсем не тот широкий и светлый коридор, по которому он проходил десятки тысяч раз за время своего проживания во дворце. Этот коридор давил багровым цветом неровных каменистых стен, сочащихся пузырящейся темной слизью. Низкий свод потолка был покрыт мириадами микроскопических бурых сталактитов.
Дверь, из которой Дарн выбежал, заполнилась белой массой преследующего его существа.
– ПОКАЖИ НАМ! – ревела рожденная его кистью пасть.
Векториус бросился бежать. Кто такая эта Элливиана, он не знал. Где он находился, и чьих рук делом была подмена окружения, тоже не имел понятия. Что с ним могло сделать многоногое существо, было страшно представить. Горькая мысль об исчезновении Рены сверлила и без того пораженный рассудок.
Оглянувшись назад, он увидел, что существо преследует его, перемещаясь с пола на стену, со стены на усеянный бурым налетом потолок, и вновь на стену и пол. Там, где проносилась уродливая фигура, за ней оставались толстые шлейфы бледной пустоты. Нелепо, но быстро перебирающая кривыми конечностями тварь стирала за собой визуальное окружение, словно влажная тряпка толстый слой пыли с полированной поверхности.
Существо настигало, а коридору, уходящему вдаль, не было конца.