Князь тишины. Том 1
Но бугай не упал, только отшатнулся, ослепленный болью. Этого было достаточно. Развернувшись на пятке (тело послушно, ох, как послушно, когда им командуешь железной волей!), я нанес удар ногой — не в пах, это для улицы, а в коленную чашечку, сбоку. Сухожилия не выдержали. Противник с воплем согнулся, хватаясь за ногу.
Лекарь стоял, прижавшись к столу, с открытым от ужаса ртом. Его истеричный крик застрял в горле. В глазах — уже не гнев, а животный страх. Доктор явно увидел сейчас не избитого подростка, а что-то иное. Что-то хладнокровное и смертоносное, что пряталось за этой юной внешностью.
— Ты… ты кто… — прошептал он.
Я не ответил. Стоял, тяжело дыша, чувствуя, как сломанное ребро пылает огнем при каждом вдохе. На полу хрипели и стонали два тела. Шум, конечно, привлечет других. Настоящих стражников, с ружьями и магией.
Надо уходить.
И словно в подтверждение моих мыслей доктор истерично заверещал:
— Держите его!
Я рванул прочь.
Боль в боку пылала с каждым шагом, но я заставил её замолчать, вжав локоть в перебитые рёбра. Мысли работали с лихорадочной скоростью. Сейчас поднимут тревогу. Выйти на улицу — верная смерть. Остаться — плен, допросы, и…
Прятаться было негде. Длинный, тускло освещённый керосиновыми лампами коридор вёл в обе стороны. С одной стороны — выход в казарменный двор, с другой — глухие двери, ведущие, вероятно, в служебные помещения. Сзади уже раздался тяжёлый, дробный топот сапог по деревянным половицам. Это уже не те два бугая. Целый наряд.
— Он там! Вперёд!
Я рванул в сторону выхода. Единственный шанс — опередить их, выскочить и раствориться в ночи. Ноги, чужие и слабые, предательски подкашивались, но воля, моя воля, гнала их вперёд, заставляя каждый мускул работать на пределе.
Распахнул тяжелую, обитую железом дверь плечом — и вывалился в промозглый предрассветный сумрак. Резкий, колючий воздух ударил в лицо. Я оказался на задворках госпитального комплекса. Передо мной — грязный пустырь, кучи какого-то шлака и высокий, трёхметровый забор из тёмного, смолистого уральского леса. За ним — уже не гарнизон, а какая-то промзона, склады, дымящиеся трубы частных мастерских. Свобода. До неё — тридцать шагов и этот проклятый частокол.
Сзади, из распахнутой двери, хлынул свет и голоса.
— Стой! Стрелять будем!
Я не обернулся. Вместо этого побежал, пригнувшись, зигзагами, как учили когда-то егеря на манёврах. Первый выстрел грохнул почти сразу — сухой, лающий звук гарнизонной винтовки. Пуля со свистом прошла где-то сбоку, шлёпнувшись в грязь. Второй выстрел. Третий.
Вот так госпиталь! Тут же лечить должны, а не убивать. Впрочем, лечить — это не забота охраны. Им поступил приказ — они его выполняют. И кто там от них убегает — простой пациент, или опасный дезертир, — им по боку.
Адреналин заглушал всё — и боль, и усталость. Оставался только холодный расчёт и тело, движущееся на грани возможного. Забор. До него — десять шагов. Черт, он гладкий, без зацепок.
Сзади закричали:
— К забору уходит! Окружить!
Я не сбавил ходу. Наоборот, сделал последний рывок. В трёх шагах от тёмных, скользких от влаги брёвен я оттолкнулся от земли изо всех сил, взметнувшись вверх. Руки, тонкие, но цепкие, нашли верхнюю перекладину. Боль в боку взорвалась ослепительной вспышкой — я едва не потерял сознание от неё. Но пальцы не разжал.
Я подтянулся, перевалился через острый край, чувствуя, как одежда цепляется и рвётся, и свалился вниз, на ту сторону.
Упал неудачно. Мир на миг почернел и наполнился звоном. Я встал на колени, отплёвываясь от грязи, и увидел, как за забором замелькали огоньки — это бежали солдаты, ища ворота или калитку. У них уйдёт минута, не больше. Потом меня догонят…
Вспомнились слова второго доктора, который говорил, что мертвецами легче — оформлять лишние бумажки не нужно, да и пожаловать они не смогут. Кто знает, может тайный приказ уже поступил?
Я оглядел.
Я был в каком-то закоулке между двумя кирпичными сараями. Тупик. С одной стороны — глухая стена, с другой — узкий проход, ведущий, судя по шуму и свету, на какую-то оживлённую улицу. Но там, наверняка, уже выставят посты.
Положение было отчаянным. Я загнан, ранен, и сил на новую схватку не оставалось. Мысли метались, ища выход, и не находили его.
И тогда раздался новый звук. Низкий, хриплый, яростный рёв. Рёв механического зверя.
Из-за угла сарая, с визгом шин по щебню, вывернул мотоцикл. Не паромобиль, не дилижанс. А именно мотоцикл — громоздкий, брутальный, с клёпаным баком, из выхлопной трубы которого вырывались сизые клубы пара, смешанного с искрами какой-то примитивной магии. Он резко затормозил в облаке пыли, остановившись прямо передо мной.
На нём сидела девушка.
Ей могло быть лет двадцать, не больше. Каштановые волосы, выбившиеся из-под кожаной фуражки, лицо — скуластое, с острым подбородком и насмешливо изогнутыми губами — было красивым в дерзкой, опасной манере. И да, врач бы, наверное, отметил её «пышные формы», а любой солдат замер бы, увидев глубокое декольте её кожаной куртки, из которого явственно угадывалась соблазнительная округлость.
Но я увидел совсем другое: уверенность в каждой позе, быстрые, оценивающие глаза и револьвер в кобуре на боку.
Она смерила меня взглядом — с ног до головы, задержавшись на моей окровавленной одежде и диком, потерянном выражении лица.
— Чего стоишь и глазами хлопаешь? — усмехнулась она. — Запрыгивай.
Я замер. Позади уже слышался лязг отпираемой калитки и громкие команды. Надо спасаться. Но вот вопрос: можно ли доверять этой незнакомке? Не хитрая ли это ловушка?
— Или хочешь пулю в лоб от вояк? — добавила девушка с веселым презрением ко всему происходящему в голосе.
Секунда. Всего одна секунда на выбор.
Остаться — и быть пойманным, разоблачённым, уничтоженным.
Или…
Я сделал шаг вперёд, превозмогая боль, и схватился за её плечо, чтобы вскарабкаться на сиденье сзади.
Глава 3
— Держись! — обернулась спасительница. — Покатили!
Зарычав, словно тысяча дьяволов, мотоцикл рванул вперед, выкидывая из-под колес осколки кирпичей и липкую коричневатую грязь. На повороте я едва не грохнулся, еще крепче вцепившись в девушку. Та ехала лихо, а лучше даже сказать — как Бог, вернее, черт, на душу положит, нарушая все писаные и неписаные правила недавнего «Уложения о магически-технических повозках».
Въехав в город, мы резко свернули направо и едва не врезались в груженую бочонками телегу! Снова рычание, резкий поворот с таким жутким наклоном, что казалось, мои волосы сейчас начнут подметать мостовую!
Ветер и грязь в лицо! Обжигающие клубы пара, и рев… этот жуткий рев! А как трясло! Особенно, когда выехали на мостовую. Куда мы несемся, черт подери? Вроде бы, уже никто за нами не гнался…
Зато редкие прохожие едва успевали разбегаться, а обыватели раздраженно выглядывали из окон.
Промелькнула главная площадь. Собор, каменные торговые ряды — «Галерея», лабазы, гостиница «Санкт-Петербургъ».
С площади свернули направо, помчались по Богородицкой, распугивая редких прохожих и запряженных в повозки лошадей.
Рычание, обжигающий магический пар позади, пыль и ветер в лицо! Выехали на окраину. Мостовая закончилась, началось какое-то жуткое месиво из грязи и красноватой глины. Боже, еще и лужи! Тут никой бани не надо… Вернее, напротив, баня бы не помешала! Но — потом.
Простолюдинка (ну, кто же еще?) давно потеряла фуражку, каштановые локоны ее развевались за плечами, касаясь моего лица… и это не было неприятно!
Верст сорок в час… Вот это скорость, куда там орловским рысакам! Но, главное — зачем? Я уже точно чувствовал, что никто за нами не гнался.
Вот опять рывок — к лесу!
Покосившиеся серые избы, заборы с запертыми воротами, деревянная часовенка под тесовой крышей.
Возле часовенки моя спасительница, наконец, заглушила свой чертов мотоциклет. Или он сам заглох, будто умер — скорее всего, так оно и было. Примитивная сельская магия не могла слишком долго тянуть слабенький паровой двигатель мотоциклетки.
— Слезай, приехали! — обернулась девчонка.
Раскрасневшееся скуластое лицо с острым подбородком, чувственные, изогнутые будто бы в вечной насмешке, губы, серые, с поволокой, глаза… Похожа на фрейлину Тасеньку Турбину… Татьяну Николаевну… Да-да, эти глаза, скулы — есть что-то общее.
Черт возьми! Да я ж ее знаю! Точнее не я…
— Ника! — неожиданно вырвалось имя. — Ты как здесь? Вернее — там…
— Тебя, дурака, высматривала! — выпалила спасительница с неожиданной злостью. — Хвастал же, что пойдешь к Стене, в крепость. Что же я — дура? Сообразила, что к чему… Ну, слезай уже!
— Да-да…
Ах, как кольнуло в бок! Да и все тело словно было не мое, отзываясь на каждое движение жуткой запредельной болью.
— Чуча ты! Чуча и есть, — улыбнувшись, Ника взяла мотоцикл за руль… словно быка за рога.
Машина недовольно всхрапнула и дернулась — видать, магия еще не совсем закончилась, еще оставалось что-то. Наговор… примитивный, но действенный.
— На кошачьей крови? — я кивнул на клепаный бак.
— На лягушачьей! — хмыкнула красотка. — Не веришь? Бабка Федычиха заговорила за гривенник.
— Недорого!
— Потому и не тянул движок на низах, — сплюнув (точно — простолюдинка, парвеню!) девчонка пожаловалась. — Думаешь, чего я так гнала? Идти-то можешь?
— Ну… кое-как, — честно признался я. — Мне б отлежаться денек.
— Ага, отлежался один такой… Пошли уж… Только — тсс! Пока не болтай, не надо.
Обойдя часовенку, мы свернули в какой-то проулок межу двумя высоченными заборами из старых серых досок. Зачавкала под ногами грязь. За заборами залаяли псы. Сверкнула впереди большая коричневая лужа. Там ведь и застрянем с этой чертовой мотоциклеткой!
— Не застрянем! — Ника словно прочитала мои мысли. — До овина дотянем, до сушки сена… Лишь бы ты по пути не сдох!
Да уж, манерам ее не учили…
Ника… Вероника Софронова. Сирота. Мать — цыганка, замерзла по-пьяни не так и давно. Отец — знаменитый Софрон, вор и убийца, повешенный за свои злодеяния лет восемь назад. Из всех родных — одна тетка… или бабка… А, впрочем, не суть.
Я невольно тряхнул головой.
Это не мои воспоминания! Не мои! А того… Бестужева! Этакие сменяющие друг друга картинки, как в «волшебном фонаре». Как они возникли? С чего? Я сам их вызвал?
Но, интересно…
Я глянул на Нику… И вновь эти картинки…
…Самая окраина городка. Узкая грязная улица. Лужа. Дорожка, выложенная через лужу из старых досок и кирпичей. Дорожка ведет к трактиру, из распахнутых окон которого слышится пьяное нестройное пение.
Я иду по дорожке. Мне лет, наверное, шесть. Родители послали за солью, в трактир. Поздно, лавки уже закрыты, да и не близко до них. Пришлось в трактир. Там, хоть и ухари, но ребенка не обидят. Трактирщик Федос — краснощекий балагур с круглым крестьянским лицом — отсыпал соль в узелочек. Копеек моих не взял, отмахнулся презрительно. Добрый человек. Хотя, говорят по очам обирал пьяных…
Положив узелок с солью в карман, я ступаю на узкую доску… с нее — на кирпичи, а там уж и лужа кончится, там уж — дойду, лишь бы собаки бродячие не достали. Тут где-то стая…
Уже почти дошел. И вдруг на пути — девчонка! Скуластая, наглая, возраста — примерно такого же, как я. Тоже в трактир… через лужу. По досочкам, по кирпичикам… Увидав меня, набычилась — не уступит дорогу ни почем!
Так я же и должен уступить, я же мужчина! Так родители учили, и по-иному я не мог поступить… даже вот, в раннем детстве.
Широко улыбнувшись, я освобождаю путь… по пояс ухнув в лужу!
Девчонка проскакала к трактиру, обернулась и показал язык! А потом крикнула вослед — «Спасибо, чуча»
Вот это и была Ника. А меня ребята так Чучей и прозвали, прознали откуда-то. Так вот мы с Вероникой и познакомились, стали вместе играть, благо жили тогда по соседству.
А потом разошлись пути дорожки. Мы, хоть и сосланные, однако ж — дворяне, пусть и захудалого рода, и такие, как Ника нам были не ровня. Родители, правда, это открыто не говорили, но… Отец — человек грамотный и умный — нашел работу в каком-то присутствии. Появились деньги, и мы тот час же переехали, сняв квартиру в трехэтажном доме на Губернаторской улице, что неподалеку от ресторана «Париж» и станции дилижансов.
В начальною школу я не ходил — учила мама, а одиннадцати годков отроду поступил в местную классическую гимназию. И вот уже прошло семь лет, выпускные экзамены на носу!
Экзамены…
А благополучная сытая жизнь давно уж закончилась, так толком и не начавшись! Потом… декабристы… Ага, это мне — Императору, — знакомо. Были такие. Отца уволили за неблагонадежность, сбережения быстро закончились, пришлось переехать в двухэтажный деревянный барак. И в гимназии я теперь доучивался на казенном коште, за счет господ попечителей. Стыдно было терпеть насмешки — а что ж…
Мать брала шитье и переводы с французского, отец перебивался случайными заработками и все чаще прикладывался к рюмашке. Такие вот невеселые были дела…
Испытание дало бы все! И, самое главное, я бы вырвался, наконец, из этого замкнутого круга…
То есть, не я бы вырвался, а этот вот… Бестужев, куда вдруг угодило мое сознание, моя душа… Кто этому поспособствовал и зачем — нужно был еще разораться!
Я вновь тряхнул головой.
Боже, как все зримо, ярко! Но, все тусклее к концу… Я почувствовал, что воспоминания Бестужева отмирали, медленно затухая в моем мозгу. И больше на эти «подсказки» надеяться было нечего.
***
— Ну, вот, пришли…
Прислонив мотоцикл к покосившейся бревенчатой стенке, Ника отворила ворота и, обернувшись, мотнула головой:
— Заходи! Будь, как-то дома…
Старый овин с глиняной развалившейся печкой. Когда-то здесь сушили снопы.
— Ты родителям, конечно же, не сказал?
Без сил усевшись в углу, на старую солдатскую шинель, я отрицательно помотал головою.
— Так они ж будут искать! — вполне резонно напомнила девчонка.
Сняв куртку, она бросила ее на печь, оставшись в черной кофте без рукавов и бесстыдных штанах из чертовой кожи. Такие штаны, впрочем, уже входили в моду и при дворе. Не только кавалергарды, но уже и фрейлины тоже баловались мотоциклетками, устраивали заезды на призы. Не зазорно же было!
И, тем не менее, при взгляде на эту разбитную девицу, я чувствовал себя скованно. Эти голые руки, глубокой вырез на груди…
Черт! Снова дикая боль! Так она и не отступала… и рана начала кровоточить.
— Ника… ты револьвер с кобурой убери… Увидят, плохо будет.
Револьвер. Изобретение Северо-Американских Соединенных Штатов. Таким оружием с недавних пор вооружали жандармов. В бандах считалось особым шиком повесить на бок жандармскую кобуру. На жандармов нападали, грабили… случалось — и убивали.
Вот снова искры в глазах — боль! Страшная лютая боль, и нет уже никаких сил…
Заподозрив неладное, Ника бросилась ко мне:
— Эй, эй! Что с тобой? А ну-ка… Ого, кровь! Я перевяжу… И надо позвать бабку!
Не раздумывая, она стянула с себя кофту… Колыхнулась в узеньком лифе тугая грудь… не вызвавшая во мне никаких из чувств. И вовсе не из-за боли! Я воспринимал Нику, как сестру. Как мелкую шаловливую сестренку.
Так воспринимал ее Саша Бестужев… Но, не я!
Их с Сашей пути давно разошлись — что общего у гимназиста с этой разбитной девахой? Встречались лишь изредка, да и то чаще — невзначай.
— Давай-ка, перевяжу… — Ника быстро порвала кофту на ленты. — Повернись! Ну, и ранища! Это ж кто тебя так? Волк? Медведь? Черт, черт!
Глаза девушки сузились:
— Кто-то… Кто-то пробрался из-за Стены?
— Да, — кивнул я. — Был Выплеск. Чернедь! Черный такой туман… с когтями и клыками неведомого чудовища!
— Жуть какая! — девушка в страхе перекрестилась. — Я думала — слухи. Тем более, надо звать бабку!
— Не надо… я сам… — простонал я. — Ты только не мешай…
В голове, затуманенной болью, словно само собой, всплыло нужное заклинание… Заговор на кровь… слабенькое конечно заклятие, но сейчас выбирать не приходится — нет ни камней, ни другого источника, от которого можно было бы подпитать силу. Да и с мыслеформами тоже пока не понятно, как быть. Только и остается, что заговор.
Так… создать мысленно треугольник, вписать в него магический узел, по трем вершинам расставить лучи оттока, закрепить печатью… Теперь убрать боль… Заживление…
Ника смотрела на меня, раскрыв рот!
Страшные мои раны заживлялись сами собой прямо у нее на глазах. Да, это было непросто. И, наверное, не нужно… тем более, при посторонних… Впрочем, какая Ника посторонняя? Но сейчас главное было спастись. Не дать себе повторно умереть…
— Испугалась? — вытянувшись на старой шинели, я постепенно пришел в себя.
Девушка дернулась:
— Я ничего не боюсь, ты знаешь! Просто… не думала, что ты можешь… так…
— Попытался научиться кое-чему, — оправдался я. — Но, это не всегда работает. Я даже не знаю, когда работает, а когда — нет.
— А что это? — с жадным любопытством поинтересовалась Ника. — Заклинание? Наговор? Как на мотоцикл…
— Ну-у, не как на мотоцикл, — я невольно улыбнулся. — Скорее, это просто осколки древних магических практик. Представляешь, в библиотеке нашел!
Не соврал, и в самом деле нашел в библиотеке — в магической императорской библиотеке.
— Все равно — чудо…, и ты… ты такой… какой-то…
Девчонка с нежностью погладила меня по груди. В глазах ее блеснул масленый похотливый огонек. Возражать я не стал, обнял ее за талию, притянул к себе, крепко целуя в губы.
Полетел к печке лиф… ах, какая тугая грудь! Накрыть ее губами… Штаны… эти чертовы штаны… ну и шнуровка!
— Я сама… сейчас…
Я взял ее непоколебимо уверенно и властно! Тепло наших тел быстро превратилось в жар, рассыпалась искрами плотской любви, чувственной и немного животной.
Как она стонала! Как извивалась, как жаждала томных любовных ласк!
Впрочем, не только томных, но и таких, от которых просто захватило дух. Мы оба рухнули, провались в нирвану, и очнулись лишь…
А черт его знает, когда?
Я лежал на спине, глядя на старую крышу, Ника прижалась к моей груди — нагая, обворожительно красивая простолюдинка…
— Я знаю, нам не быть вместе, — прошептала девчонка. — Но, мы ведь и дальше будем друзьями? Ведь так?
— Так!
Я погладил любовницу по спине… Впрочем, любовницу ли? Скорее, просто подружку… старого испытанного друга!
— Какой ты… стал… — прошептала Ника, снова целуя меня. — Не такой уж и… чуча!
***
Утром девушка отвезла меня к площади, а дальше уж я добирался сам. Не нужно было лишних свидетелей. Нужны были деньги, немного, хотя бы полтина или даже двугривенный. И заработать их я должен бы сам! Ну, не у Ники же просить, хоть та, наверняка, и дала бы, если б были. Но! Просить деньги у женщины не достойно Императора — и этим сказано все! Тем более, Нике нужно еще было обслуживать и мотоцикл. Это воля для парового движка бесплатная, а вот магия, даже самая простая — вовсе нет! Любая магия стоит денег, даже и эта вот, мотоциклетная, «на мотор». Уж точно, не дешевле торбы овса.
Город просыпался. В треглавом Успенском соборе, на одноименной площади, уже забили колокола к заутрене. Тут и там сновали мастеровые, торговые приказчики в «Галерее» деловито протирали стекла в своих лавках. Торговые ряды не отапливались, и расположенные там лавки работали только в теплое время года. Вот и открывались рано, и торговали допоздна. И уже с самого утра там требовались люди — разгружать возы с товаром.
Честно сказать, визит к «родителям» меня напрягал. Как бы не опростоволоситься! А то ведь, может статься, и «родную матушку» не узнаю. Однако, Нику же «узнал», но не факт, что эта «вспышка сознания» будет и дальше работать. Скорее, нет, чем да. К этому нужно быть готовым и — соответственно — действовать. Действовать, несмотря ни на что.
Кстати, все же, почему так вышло с Никой? Почему я ее «узнал»? Какой-то магический всплеск, спровоцированный нанесенной «застенником» раной? Кто бы знал…
Деньги — хотя бы и малая сумма — нужны были мне, чтобы оправдаться перед «родителями» и как-то легализоваться. Вот, мол, всю ночь вкалывал, чтобы копеечку в дом! Вполне неплохая легенда, чтобы отмести все дальнейшие расспросы. Да, так и нужно сделать.
— Эй, паря! Че тут тресси? — один из приказчиков или даже сам купец — рослый бородач в картузе и распахнутом летнем армячке — сурово поманил меня пальцем.
Я хмыкнул, прекрасно понимая, что купчина то звал меня не просто так! И он знал, что я знаю.
— Посейчас возок приедет, — зевнув, бородатый перекрестил рот. — Надо бы скорехонько разгрузить. Сладишь?
— А чего ж?! — я подбоченился. — За полтину-то — быстро!
— Какая полтина, паря! — напирая на «о», возмутился купец. — Гривенник! Больше не дам. К тому же у тебя и эвон — помочник.
Лавочник показал пальцем на лохматого мальчишку лет четырнадцати, переминавшегося с ноги на ногу рядом.
— Этот-то доходяга — помочник? — нагло ухмыльнулся я. — А, хотя — пусть будет.
Вообще-то, и этому малому подзаработать надо. Вон, какой тощий! Не дело Императору нищих да убогих обижать, не дело… А купчина-то, эвон, как вызверился! В плети бы тебя, аспида. Узнал бы, с кем разговариваешь!
Прогрохотав по булыжникам, к лавке подъехал воз, доверху груженый конской упряжью, хомутами… и даже имелись колоса для мотоциклетов, причем — двух видов: кованые и деревянные.
Ухмыльнувшись, купец протянул руку:
— Ну, паря? Гривенник и еще сверху пятак?
— Давай!
Хлопнув по рукам, я вальяжно подошел к возу, запряженному крепкой деревенской лошадкою. Дюжий возница, сдвинув на затылок круглую суконную шапку, уже деловито обвязывал вожжи вокруг коновязи.
— Грузила? — обернувшись возчик посмотрел на меня.
Я важно кивнул:
— Он!
— А малец чего тут?
— Со мной.
— ПонЯл, — кивнув, возница улыбнулся щербатым ртом. — Ну, сгружайте. А я покамест в трактир, эвон, напротив. Как сгрузите, ты мальца пришли. Пущай дядьку Никанора спросит! Ну, чевой смотришь? А-а-а! Полушку получите. Оба!
Купец уже отпирал лавку…
Телегу мы разгружали около получаса. Несмотря на примененный лечебную магию, тело мой пока слушалось плоховато, так что уж пришлось попотеть всерьез. Напарник мой — звали его Прошка — делал даже больше меня. Вообще, шустрый оказался парнишка — едва угнался.
Самыми тяжелыми оказались кованее колеса на каучуковых шинах. Их мы таскали вдвоем.
— И куда такая грузь? Для мотоциклы-то! — качал головой парнишка. — Деревянные-то ить куду как удобней! И легче невпроворот.
— Тут, Проша, не в удобстве дело, а в выпендреже! — я все же просветил напарника. — Мотоциклы кто покупает? Молодежь! Корнеты, поручики… Коллежские асессоры… у кого деньги есть. А для молодежи удобство не главное! А что главное? Правильно — выпендреж! Вот, сколько деревянной колес стоит?
— Полтина, — улыбнувшись, Прошка наморщил нос. — Ну, ежели сразу пару брать.
Я наставительно поднял вверх указательный палец:
— Вот! А кованые в «Гостином дворе» в Петербурге — три рубля! А, ежели английские — так и все восемь!
— Восемь рублев! — поцокал губами парнишка. — Эстолько наш письмоводитель на почте жалованье получает. Ученейший человек!
— Вот! Я и говорю — выпендреж.
Купчина расплатился по-честному: пятнадцать копеек — мне, гривенник — Прошке. С ним-то он на лишний пятак не договаривался.
— Да! — убрав деньги в карман, вдруг вспомнил я. — Тут трактир ведь рядом? Надо бы возницу позвать…дядьку Никанора. Сказать, что разгрузили уже.
Напарник сразу же оживился:
— Так я сбегаю! Посейчас.
— Постой! Вместе пойдем. Заодно перекусим.
***
Двухэтажное каменное здание трактира располагалось на другом конце площади, на первом этаж — закусочная, на втором — бильярд и номера.
Возник Никанор, сидя за широким столом в компании таких же деловитых мужичков, неспешно пил пиво из большой деревянной кружки. Завидев нас, ухмыльнулся и вытащил две медяхи — тоже, не обманул.
Вежливо поблагодарив, я подошел к прилавку и заказал кружок краковской, фунт ситного и две кружки кваса.
— За все — две копейки, — наливая квас, кивнул усатый приказчик в грязном полотняном фартуке. — Ежели во дворе будете пить, попрошу еще копейку в залог!
-Да пожалуйста, получите!
Бросив копейку на прилавок, я взял кружку и колбасу и повернулся к напарнику:
— Ну, веди, брат!
Просторный двор трактира заливало яркое майское солнце. У дощатого забора зеленела трава, покачивались на ветру мохнатые солнышки одуванчиков. Мы с Прошкой уселись на бревна…
— Ты, я вижу, местный? — отпив квасу, тут же поинтересовался я.
Засмеявшись, Прошка кивнул: