Голуби

— Мы уезжаем сегодня.

— Куда? — спросил я.

— Домой, — ответила она.

Я не понимал, что происходит, в чём причина такой спешки, и сидел, разинув рот. Только вчера мы проводили отца, и казалось, что всё снова идёт своим чередом, ничто не предвещало внезапных перемен, и тут такое.

Для чего всё бросать и ехать обратно в душный город без веской на то причины?

На мой уточняющий вопрос мама ответила:

— Так надо.

Находясь в недоумении от происходящего, я с трудом доел завтрак и пошёл собирать вещи.

Была уже ночь, когда мы приехали домой. Мы выгрузили чемоданы из такси, вошли в подъезд, сели в лифт.

На восьмом этаже двери лифта открылись, и мы услышали громкую музыку. Подойдя к двери нашей квартиры, мы поняли, что там не спят.

Мама достала ключ и медленно вставила его в замочную скважину.

В коридоре на полу была разбросана чья-то обувь и дамские сумочки, а шкаф был забит чужой одеждой. Мама прямиком направилась в большую комнату, где играла музыка, и резко открыла дверь.

По периметру комнаты на диване и в креслах сидели в обнимку мужчины и женщины. Они громко разговаривали, смеялись и курили; на столе стояло большое количество бутылок вина.

В центре комнаты папа танцевал медленный танец с какой-то женщиной. Она была намного выше и крупнее его, и я заметил, какая огромная у неё грудь. Именно к этой части тела женщины папа нежно прижимался щекой. От испытываемого удовольствия его глаза были закрыты, и он не сразу заметил, как мы вошли.

Кто-то выключил музыку, повисла тишина. Папа поднял голову, и какое-то время они с мамой молча смотрели друг на друга.

Первым тишину нарушил папа. В свойственной ему манере он включил дурака:

— Ой, мамуль, привет! А ты чего здесь делаешь? Вы же должны приехать только через неделю! Во даёт! — начал он.

— Приехала посмотреть, как ты здесь скучаешь без нас, чем занят в отсутствие жены и как у тебя идёт подготовка к работе. Волнуюсь за тебя. Но вижу, что всё хорошо, — ответила мама.

И на мгновение они снова замолчали.

Несмотря на внутреннее напряжение, какое-то время мама старалась сохранять спокойствие, но справиться с эмоциями у неё не получилось.

— Анатоль (так папа представлялся женщинам), ты что, женат? — спросила девушка, с которой он танцевал.

Несмотря на то что ситуация накалялась, у меня сохранялась робкая надежда, что всё может разрешиться без скандала, но скандал случился.

— Женщина, да вы не волнуйтесь, — начала блондинка, сидевшая на коленях у одного из папиных друзей.

На её лице был яркий, агрессивный макияж: красная помада, тёмные тени, густо накрашенные длинные ресницы; в руках дымилась сигарета.

Вид у неё был вульгарный, а манера общения — вызывающая. Она была уверена в своей безнаказанности, и в её интонации не было ни капли смущения. Казалось, что она сейчас начнёт диалог с мамой, отстаивая свою позицию, но жёстко просчиталась.

Мама вернулась из кухни, держа в руках веник. Вбежала в комнату, начала охаживать веником «почтенную» публику, не разбирая, куда попадают её удары. Била, что называется, по площадям.

Мама кричала на гостей, те поспешили поскорее убраться из нашей квартиры. Она называла присутствующих дам «проститутками» и говорила что-то про совесть и карму. Я впервые видел маму в таком состоянии и от страха вжался в стену.

Папа, стоявший до этого времени в стороне, решил объяснить маме, в чём она ошибается, и на ходу придумал легенду, согласно которой все находившиеся в квартире являлись важными госслужащими. Он пошёл ва-банк:

— Мамуль, ты что, с ума сошла?! Какие же это проститутки?! Это нужные люди из Райсобеса! — на одном дыхании выпалил отец.

Его слова не произвели ни малейшего впечатления на маму — остановить её было уже невозможно.

В коридоре грудастая блондинка предприняла последнюю попытку объясниться, но было поздно.

Прячась за мамину спину, я выдал вердикт, и всем стало окончательно ясно, что объяснения бессмысленны. Глядя на грудастую блондинку с ярко-красной помадой, я произнёс:

— Мамины тапочки ещё надела, проститутка!

Мама простила отца, сделала вид, что поверила его объяснению. Поступить иначе она и не могла. Признание очевидного означало бы и принятие последующих жёстких мер, вплоть до развода. Она решила пожертвовать своим счастьем ради меня и поэтому терпела.

Как следствие, подобные истории стали нормой. Уверенный в безнаказанности, папа и не думал останавливаться. Он продолжал раз за разом предавать маму.

Тот случай решительным образом повлиял на моё отношение к женщинам. Я их одновременно и любил, и ненавидел. Любил, потому что так решила за меня природа, но и не мог им простить того, что мне пришлось пережить в детстве. Мне было больно и обидно не только за себя, но и за маму, которую отец предал.

Сейчас на многие вещи я смотрю философски и не держу зла на отца. Но боль, причинённую нам с мамой, я носил в себе слишком долго.

Я часто менял девушек в надежде увидеть в них то, чего были лишены подруги отца: сострадание, сочувствие, понимание. Мне сложно было строить серьёзные отношения, поскольку казалось, что девушки, с которыми я общался, не соответствуют этим критериям.

Когда же я встречал тех, кто был достоин любви и уважения, то убеждал себя в их неискренности и расставался с ними. А расставались мы не всегда по-хорошему: случалось так, что я изменял им с их подругами. Или, ещё хуже, мог предложить своему товарищу переспать с моей девушкой.

Это была своего рода месть тем, кто в тот далёкий день причинил боль нам с мамой и растоптал наши чувства.