Пионовая Фея

– Время… его нельзя вылечить, Андрей. Нельзя повернуть вспять, как файл на кристалле. Можно лишь… замедлить распад. Ненадолго. Как эти леса сейчас держат древние камни.

Ее свободная рука невольно, защитным жестом, коснулась кулона, скрытого под воротником блузки.

– Как вот это маленькое устройство… замедляет мое собственное… растворение в вашей реальности.

Он повернулся к ней всем корпусом, его пальцы сжали ее руку чуть крепче, передавая не просто поддержку, а поток живой силы. Его голос звучал не просто уверенно, а с какой-то внутренней, не допускающей сомнений мощью.

– Но пока распад замедлен, Варси, пока время дано – в нем нужно жить! Полной грудью. Дышать каждым мгновением так, будто оно последнее. Радоваться солнцу на лице, невероятному вкусу мороженого в вафельном стаканчике, этому захватывающему дух виду с высоты. Как сейчас. Проблемы, вопросы, страхи – они подождут. А этот миг – он наш. И он – единственно настоящий. Живи в нем!

Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была не только защита, но и вызов – жить, несмотря ни на что, здесь и сейчас.

Она задержала дыхание, ее взгляд впитывал его слова, его силу. Грусть в глазах, тень неизбежного, постепенно растаяла, сменившись светлой, бездонной благодарностью и тихим принятием. Слабая, но настоящая улыбка тронула ее губы.

– Ты прав. Полной грудью. Прямо сейчас.

Она глубоко вдохнула прохладный, разреженный воздух высоты и снова прижалась лбом к стеклу, но уже без тени прежнего страха – лишь с живым любопытством и обретенным спокойствием. «Он мой якорь», – пронеслось в ее сознании с кристальной ясностью. – «Не только в этом чужом мире, но и в этом единственном, неповторимом мгновении. С ним даже эта пугающая высота становится не страшна, а прекрасна».

Кабинка плавно, не спеша пошла вниз. Страх Варси не вернулся. Она спокойно наблюдала за приближающейся, вырастающей из миниатюры землей, делясь с Андреем своими наблюдениями, как ребенок новыми игрушками:

– Смотри, вон та детская площадка – как муравейник ожил, такие крошечные фигурки!

– А этот скверик с фонтаном в форме цветка – просто оазис посреди каменных джунглей!

Андрей комментировал, смеялся вместе с ней, чувствуя необычайную легкость и прочную, почти осязаемую нить связи, протянувшуюся между ними в этой серой капсуле. Когда их ноги наконец твердо коснулись бетонной площадки, Варси выпрыгнула из кабинки с легким, счастливым возгласом облегчения и чистой радости.

– Фух! Выжила! Цела и невредима! И это было… абсолютно потрясающе!

Она потянулась, впитывая полной грудью знакомые и новые запахи парка – свежескошенную траву, смолистый аромат сосен, сладкую вату с соседнего ларька.

– Спасибо тебе, Андрей. Без тебя я бы… ну, ты прекрасно понял.

Она игриво, по-дружески подтолкнула его плечом. Он рассмеялся, ощущая прилив тепла от ее прикосновения.

– Всегда пожалуйста, отважная, хоть и внезапно выяснившаяся, трусишка. Но признаюсь честно, – он посмотрел на нее, и в его взгляде светилась искренняя нежность, – вид сверху, да еще и с тобой рядом, был в сто раз интереснее, чем в одиночестве.

Он взглянул на часы.

– А теперь, покорительница высот и ценительница местного пломбира, героине полагается подкрепление. У меня есть идеальное место. Пиццерия «То-То». У них не просто еда, а потрясающая атмосфера старинного итальянского дворика прямо в центре города, и пицца… ммм, – он выразительно потер ладонью живот, – от которой забываешь собственное имя.

Ее глаза загорелись новым, живым интересом, как у исследователя перед неизведанным артефактом.

– Пицца? Тот самый легендарный круглый пирог с расплавленным сыром, который тянется, как солнечная нить? Да, да, тысячу раз да! Идея! Голод, – она положила руку на живот, – лучшая приправа после такого высотного приключения и эмоциональных затрат!

Совершенно естественно, как будто так и было всегда, она взяла его под руку.

– Ведешь! И рассказывай по дороге про этот волшебный «То-То» и… про все, что видим!

Она жестом обвела парк, начинающуюся за воротами шумную улицу, людей, сидящих на скамейках с мороженым.

– Мне хочется знать всё. Как живут эти люди, о чем они думают, пока сидят здесь, что любят есть, кроме этого волшебного мороженого и пиццы… Как этот город дышит, пульсирует на самом обычном, земном уровне.

Ему было не просто приятно – его согревало изнутри ее легкое прикосновение, ее ненасытное, всепоглощающее любопытство к каждому камешку, к каждому лицу.

– Отлично, – он начал рассказывать, указывая на детали мимоходом, как опытный гид, знающий и любящий свой город:

– Видишь вон того дедушку в кепке, сосредоточенно глядящего на шахматную доску? Это местная легенда, дядя Миша. Говорят, обыгрывал чемпионов области… А это кирпичное здание с колоннами – бывшая женская гимназия, теперь здесь арт-пространство «Галерея», где выставляются наши таланты… Смотри, вон та парочка на скамейке у фонтана – первый свидание, судя по смущенным улыбкам и неловким взглядам…

Их диалог стал легким, воздушным, наполненным смехом, взаимными наблюдениями, тихими восклицаниями и растущим, как пузырьки в шампанском, ощущением простого, чистого человеческого счастья – быть здесь и сейчас, вместе, в красивом старинном городе, после маленького личного подвига и перед обещанием вкусного, душевного обеда. Воздух вокруг них казался наполненным не просто майским теплом, а светящимся чувством зарождающейся, хрупкой и такой ценной близости. «Она впитывает мой мир, как губка каждую каплю», – думал Андрей, краем глаза наблюдая, как она вслушивается в шум улицы. – «И делает его невероятно ярким, новым, незнакомым для меня самого. Как же я мог жить раньше, не замечая этой красоты?»

«Его город… Он рассказывает о нем с такой глубокой любовью, с таким знанием», – ловила его слова Варси, краем глаза отмечая теплоту его взгляда на знакомые улицы. – «И я начинаю чувствовать к нему что-то теплое, родное. Через его глаза. Через его голос. Через эту сильную, надежную руку, под которую так невероятно хорошо и спокойно идти…»

Прохладная тишина салона Tesla растворилась в густом теплом воздухе, нагруженном жизнерадостным гамом, хлебным духом и пряным ароматом томатного соуса, хлынувшем на них у входа в «То-То». Свет здесь не просто падал из окон. Он, казалось, излучался самими стенами и полом, обшитыми светлым деревом теплого, медового оттенка. Но это была не пасторальная простота. Гладкие, зеркальные поверхности стали, встроенные в дерево экраны с плавно перетекающими абстрактными узорами – геометрическими лабиринтами, напоминающими схемы, или всполохами цвета, похожими на галактические туманности – и кованные светильники, похожие на застывшие капли света, мягко парившие под потолком, создавали причудливый сплав природы и технологий. Столики стояли не вплотную; их разделяли невысокие, но плотные перегородки из того же дерева, часто с вставками матового стекла или живыми травами в миниатюрных нишах. Пространство не казалось тесным, но каждый уголок обретал уединенность, почти романтическую капсулу, защищенную от посторонних глаз, но открытую для общего света и симфонии пиццерии – звонка бокалов, сдержанного смеха, настойчивого шипения печи, доносящегося из глубины зала.

Варси замерла на пороге их отведенной ниши. Ее обычно быстрые, аналитические глаза теперь медленно скользили по интерьеру, впитывая не просто детали, а саму субстанцию места – тепло дерева под ладонью, густой запах дрожжей и томатов, переплетенный с ноткой свежего базилика, игру бликов на стальных поверхностях. Легкое, почти невидимое удивление мелькнуло в ее взгляде, сменившись глубоким, почти научным любопытством к этому гибриду миров.

Они сели друг напротив друга у небольшого столика, полированного до мягкого блеска. Андрей привычно взял ламинированное меню, но его внимание сразу приковала Варси. Она изучала предложенное не как список блюд, а как сложный, многослойный артефакт чужой культуры. Ее пальцы аккуратно перелистывали страницы, взгляд задерживался на каждом названии, описании ингредиентов, фотографии с интенсивностью исследователя, расшифровывающего древние иероглифы. Брови были слегка сведены, губы поджаты в сосредоточенную складку. Казалось, она пыталась понять не рецепт, а философию, зашифрованную в «Пепперони», «Капричозе» и «Кватро Формаджи».

Варси наконец оторвалась от меню. Ее взгляд упал на изображение «Четырех сезонов», разделенной на четыре отчетливо разных сектора. Уголки ее губ дрогнули в едва наметившейся улыбке, но в глазах светился чистый, незамутненный аналитический восторг.

– Фантастично, – ее голос прозвучал чуть громче обычного, с оттенком искреннего восхищения и легкой иронии. – Попытка объять необъятное… все времена года… на одной плоской, круглой плоскости. Дерзкая концепция. Одновременно и контраст, и попытка гармонии. Физически невозможно, эстетически… интригующе. Одобряю.

Она отложила меню, ее взгляд встретился с Андреем, ожидая его реакции на этот почти лабораторный разбор пиццы.

Андрей не мог не рассмеяться – не над ней, а вместе с ней, над абсурдной точностью ее формулировки. Его смех был теплым, расслабленным, рожденным облегчением и ее неожиданным юмором.

– Ну что ж, Варси, принимаю твой научный вердикт! Значит, закажем эту вкусную дерзость?

Он сделал паузу, глаза его лукаво блеснули.

– А знаешь, это ведь, пожалуй, наш земной ответ вашим квантовым суперпозициям? Тут тоже четыре состояния на одном носителе одновременно существуют!

Он наблюдал за ее лицом, ожидая, поймает ли она его шутку, этот нарочитый перенос ее терминологии в мир кулинарного хаоса.

Золотистая, пузырящаяся пицца «Четыре сезона» прибыла, источая умопомрачительный аромат расплавленного сыра, томатов и трав. Варси снова перешла в режим наблюдения, но теперь с еще большей, почти трепетной интенсивностью. Она осторожно, словно беря хрупкий образец, отделила кусочек с сектором «весна» – с нежными артишоками и темными оливками. Откусив маленькую часть, она закрыла глаза, сосредоточившись на взрыве вкусов на языке. Когда она открыла их, в серо-голубой глубине светилось не просто понимание, а озарение.

– У нас… питание иное, – ее голос стал мягче, задумчивее. Она отставила кусочек пиццы, глядя на него с неожиданным уважением. – Функциональное. Точное. Пищевые концентраты, насыщенные всеми необходимыми элементами в оптимальных пропорциях. Но ключевое – био-имплант вкуса.

Она слегка коснулась кончиком пальца виска.

– Он интегрирован. Анализирует биохимию мозга, текущий гормональный фон, уровень стресса… и адаптирует сигнал вкусовых рецепторов под то, что оптимально для состояния организма и психологического комфорта в данный момент. Горькое может казаться сладким, если это требуется для баланса. Это… эффективно. Предсказуемо.

Она перевела взгляд на дымящуюся перед ней пиццу, и в ее глазах вспыхнула искренняя, почти детская теплая искорка, смешанная с легким изумлением.

– Но это… ваша «пицца»… – Она обвела рукой тарелку, этот рукотворный шедевр. – В ней – человеческая непредсказуемость. Рука того, кто месил тесто, вложив в него усталость или радость. Настроение повара, добавившего щепотку орегано сверх рецепта или забывшего про перец. Неровность края, где тесто чуть толще. Эти пузырьки воздуха – след брожения, жизни теста. Даже… – она аккуратно ткнула вилкой в слегка подгоревший, почти черный кусочек сыра на ее сегменте, – …этот маленький дефект обжарки. След секундной невнимательности или слишком жаркого угля. Это не оптимально. Это нестабильно. Но в этом – жизнь. Ручная работа. Уникальность каждого, абсолютно каждого экземпляра. Это… бесценно. Она произнесла последнее слово тихо, с почти благоговейным чувством, как будто прикоснулась к тайне.

Они ели несколько минут в комфортном молчании, прерываемом лишь негромкими звуками зала. Солнечный луч, пробившийся сквозь стеклянную вставку в перегородке, лег на дерево стола, подсвечивая золотые крошки и янтарные капли оливкового масла. Варси отпила из стакана с апельсиновым соком (газировку она отклонила, предварительно изучив поведение пузырьков с тем же вниманием, что и пиццу). Вдруг выражение ее лица изменилось. Исчезла легкая улыбка удовольствия. Взгляд стал серьезным, глубоким, ушедшим в бездну собственных мыслей. Она поставила стакан с тихим стуком и посмотрела прямо на Андрея. В этом взгляде была невиданная доселе открытость и тень глубокой, сокровенной тревоги.

– Андрей… – ее голос потерял все оттенки иронии или научной отстраненности. Он стал тихим, чуть хрипловатым от внезапной эмоциональной нагрузки. – …Твой мир… он такой… хрупкий.

Она обвела взглядом их капсулу, зал за ее пределами – деревянные перегородки, стеклянные стаканы, керамические тарелки, даже гибкие соломинки.

– Каждая мельчайшая деталь здесь… требует усилий. Заботы. Мастерства. Пицца – руки пекаря. Одежда, что на мне – ткачихи, швеи. Даже этот стул…

Она провела ладонью по гладкой, теплой от солнца деревянной спинке:

– …Его выточили из куска дерева, отшлифовали, покрыли лаком. Его можно сломать. Поцарапать. Он стареет, тускнеет. У нас… материалы другие. Прочнее. Неизменнее. Кажущаяся вечность.

Она замолчала, ее взгляд ушел куда-то вдаль, сквозь стены пиццерии, в бездны ее собственной, далекой реальности.

– Все там… прочнее, стабильнее, предсказуемее… и холоднее. Тепло есть, но оно… рассчитанное. Функциональное. Как имплант вкуса. Не такое… спонтанное. Живое. Как этот сыр… – ее голос дрогнул, – …тянущийся нитями между кусочками.

В этом признании была не просто констатация факта, а глубокая, внезапно осознанная тоска по чему-то утерянному или никогда не испытанному – по самой сути несовершенной, уязвимой жизни.

Андрей отложил свой начатый кусок пиццы. Серьезность Варси, эта обнаженная уязвимость, поразила его в самое сердце. Он чувствовал, как последние стены между «гидом» и «явлением», между «аборигеном» и «гостьей», рушились, обнажая душу. Его ответ родился не из ума, а из самой глубины понимания своей собственной хрупкой, прекрасной планеты.

– Хрупкость – это не синоним слабости, Варси, – начал он тихо, но с непоколебимой твердостью. Его глаза не отпускали ее:

– Это… возможность. Возможность меняться. Расти. Чувствовать боль от слома и восторг от создания нового. Чувствовать тепло именно потому, что знаешь, что такое холод. Как последний, тончайший лед на Клязьме ранней весной… – Он мысленно видел знакомую картину:

– Он хрупкий, его тронь – рассыплется. Но он – знак. Знак того, что зима отступает, что жизнь пробивается сквозь оковы. Он хрупок, но в нем – сила обновления, сила самой жизни, которая не боится быть несовершенной.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в нее.

– А ваша стабильность… твоя прочность… разве она не становится… иллюзией вечности? Если все неизменно, предсказуемо, вечно… то где место росту? Где место этому… – Он указал на ее тарелку, на следы пальцев в оливковом масле, на тот самый подгоревший кусочек, – несовершенству, которое так тебя тронуло? Разве истинная сила не в умении быть гибким, в способности чувствовать, ломаться… и снова собираться, уже иначе, сильнее?

Они смотрели друг на друга не как представители разных миров, а как два существа, внезапно нашедшие общий язык на уровне самых глубинных, экзистенциальных основ бытия, связанные внезапным пониманием сути их различий.

Напряжение глубокого разговора начало медленно таять, сменившись теплой, чуть смущенной тишиной, наполненной гулом зала. Они снова взялись за остывающую, но все еще вкусную пиццу. Но атмосфера между ними изменилась безвозвратно. Под столом, в укрытии деревянных панелей от посторонних глаз, их ноги случайно соприкоснулись – ее легкая туфля едва коснулся его кроссовка. Андрей инстинктивно напрягся, готовый отодвинуться, но… замер. И Варси не отдернула ногу. Прошла секунда тишины, наполненной только гулким биением собственных сердец и далеким шипением печи. Затем, осознанно, почти невероятно медленно, Андрей чуть придвинул свою ногу, чтобы касание стало не мимолетным, а значимым, ощутимым. И он почувствовал ответное, едва заметное, но совершенно определенное движение с ее стороны. Их ступни соприкасались теперь всей боковой поверхностью, плотно, тепло. Тепло от этого простого, скрытого контакта казалось невероятно интенсивным, пульсирующим сквозь тонкую ткань носков и материал обуви, как живой ток. Андрей поднял глаза. Варси смотрела прямо на него. В ее обычно таких ясных, аналитических глазах было смешение эмоций: легкое смущение, глубокая задумчивость, невероятный интерес и что-то еще… что-то теплое и неуловимое, как первый луч солнца после долгой ночи. Уголки ее губ дрогнули в робкой, искренней улыбке, которую он видел впервые – улыбке не аналитика, а просто человека. Андрей ответил своей улыбкой, чуть растерянной, но бесконечно теплой и обнадеживающей. Граница дистанции, физическая и эмоциональная, истончилась до прозрачности того самого первого весеннего льда, о котором он говорил. Молчание висело между ними, но оно было громче любых слов – насыщенное этим простым, земным, невероятно важным теплом под столом.

Атмосфера в их уютной нише была теперь пропитана глубоким и нежным доверием: вкусная, простая еда стала не просто едой, а мощным объединяющим фактором, символом этой самой хрупкой, живой красоты, которую Варси открыла для себя. Андрей наблюдал за ней: как она теперь ела пиццу не как ученый, а как человек, получающий искреннее удовольствие от каждого кусочка, как она вытирала пальцы салфеткой, как ее плечи окончательно расслабились, потеряв остатки привычной напряженности. И он ясно почувствовал, как образ «гостьи» – сложной, потенциально опасной, чужеродной – окончательно растворился, отступил перед яркой, любопытной, уязвимой и невероятно живой личностью Варси. Перед ним сидела не загадка из космоса, а девушка, открывающая для себя чудо простых земных вещей и переживающая глубокие, настоящие эмоции.

Последние крошки были собраны, стаканы с соком опустели. Андрей откинулся на спинку стула, чувствуя приятную сытость и необычайную, светлую легкость на душе, как после долгого пути. Он посмотрел в окно, где виднелся кусочек синего неба и верхушка древнего собора.

– Знаешь, Варси, – его голос звучал естественно, тепло, без тени сомнения в ее ответе, – солнце еще высоко, а вид с высоты птичьего полета мы уже оценили. Как насчет сменить ракурс? Прямо рядом, у подножия памятника князю Владимиру, есть отличная смотровая площадка. Не космическая высота, конечно, – он улыбнулся, вспоминая ее страх на колесе, – но вполне приземленная. Можно увидеть и реку, и город с другого уровня, охватить взглядом больше. Пойдем? Там действительно красиво, особенно сейчас, при таком золотом свете.

Ее взгляд был всецело устремлен на Андрея. В ее глазах еще светилось эхо глубокого разговора и тепло от их недавнего, сокровенного контакта под столом. Ответ был мгновенным, полным абсолютного доверия и готовности следовать за ним куда угодно.

– Да, Андрей.

Просто, ясно. Она кивнула, и в этом кивке была вся ее открытость этому миру и ему, как надежному проводнику в нем.

– Куда угодно. Я полностью полагаюсь на своего гида.

Ее улыбка стала чуть шире, увереннее, той самой новой, человеческой улыбкой. Она была готова к новому открытию, к новому взгляду на этот хрупкий и прекрасный мир, который с каждым мгновением становился ей все ближе и роднее. Физическая близость под столом уже исчезла, но ощущение связи, тонкой и прочной, как паутинка, вибрирующая в воздухе, осталось…

Машина Андрея, еще минуту назад бывшая теплым, тихим убежищем после сытной пиццы, теперь кряхтела и вздрагивала, словно загнанный в клетку хищник, вынужденный ползти по узким коридорам древнего города. Мощный мотор глухо ворчал под капотом, протестуя против постоянных остановок и рывков. Перед капотом то и дело возникали пешеходы – неторопливые, словно сотканные из самого времени Владимира: старушки в платочках, переходящие мостовую с корзинками; туристы в ярких ветровках, завороженно щелкающие камерами у резного, выцветшего до синевы наличника; молодой парень с огромным пакетом из булочной, едва не задевающий зеркало. Андрей резко давил на тормоз, потом снова на газ, его пальцы плотно обхватывали руль, суставы белели. Легкое, но навязчивое раздражение ползло по его вискам, оставляя морщинки у глаз. Вся эта стальная мощь, гордость его гаража, здесь была не просто бесполезна – она была обузой, неуклюжим пришельцем в мире, где царил размеренный шаг столетий.

Зато Варси, прильнувшая лбом к прохладному стеклу пассажирского окна, казалось, дышала этим миром. Глаза ее, огромные и жадно-внимательные, ловили все: как солнечный луч, пробившись меж облаков, вдруг зажигал изумрудным пожаром купол далекой церкви; как охристая штукатурка старинного дома трескалась, обнажая кирпичную кладку времен ее прабабушек; как в витрине сувенирной лавки, наваленные грудой, пестрели матрешки всех мастей и берестяные туески с загадочными узорами; как тяжелая дубовая дверь с массивными коваными петлями, черными от времени, скрипнула, выпуская пахнущего свежим хлебом человека. Она видела не просто камни и краски – она впитывала душу этого места. Видела неторопливую поступь женщины с теплым караваем, завернутым в чистую ткань, ее спокойное, буднично-мудрое лицо. Чувствовала медленный, как дыхание спящего великана, ритм улиц, так непохожий на лихорадочный пульс ее собственной жизни в столице или даже на привычную динамику современного города за пределами этого исторического сердца. Здесь время текло иначе – не стремительным потоком, а полноводной, величавой рекой, огибающей нерушимые валуны веков.

Андрей мельком взглянул на нее. Профиль Вари был сосредоточен и безмятежен, ресницы отбрасывали легкие тени на щеки. "Здесь время течет иначе», – Пронеслось у него в голове, глядя на ее завороженность, – «Как река, огибающая камни. А мы – просто щепки…»

И, словно в подтверждение его мысли, старый город внезапно выпустил их из своих каменных объятий. Петляющие улочки разомкнулись, уступив место простору огромной площади, открытой небу и реке. Прямо перед ними, взметнувшись ввысь на массивном постаменте из темного гранита, замер в вечном движении бронзовый исполин. Князь Владимир и святитель Феодор. Крестители Руси. Мощная фигура всадника в доспехах, застывшего на вздыбленном коне и пешего спутника рядом, казалось, излучала незыблемую силу и власть. Лицо князя, обрамленное бородой, было сурово и обращено вдаль, за широкую ленту реки, туда, где раскинулись бескрайние просторы земли, им когда-то объединенной. Его взгляд, устремленный в вечность, словно благословлял все, что лежало перед ним, и все, что должно было быть. Машина, с облегченным вздохом двигателя, нашла место у тротуара. Двери открылись, и они вышли – сразу же навстречу свежему, влажному порыву ветра с реки. Он нес запах воды, водорослей, мокрого песка и скошенной травы, обжигающе-чистый после душного каменного лабиринта. Ветер трепал волосы Варси, заставлял Андрея втянуть воздух полной грудью, а бронзовый князь на коне продолжал невозмутимо взирать на них с высоты, незыблемый страж у врат древнего города.

Ветер. Он был первым и главным властелином этой просторной площадки, вымощенной теплой плиткой и огражденной кованой чугунной решеткой. Не просто дуновение, а полновластный, неукротимый поток, сбегавший с бескрайних лугов за рекой. Он нес в себе запахи: свежести речной воды, нагретой за день земли, влажной травы и далекой, таинственной прохлады лесов. Он обжигал лицо, заставлял щуриться, настойчиво трепал ткань рубашки Андрея. И тогда его взгляд упал на Варси.

Она стояла у самых перил, лицом навстречу стихии. То, что она делала, казалось немыслимым ритуалом. Ее пальцы, обычно ловкие и стремительные, двигались теперь с непривычной, почти церемониальной медлительностью. Они искали и нашли тугой, аккуратный узел на затылке, сдерживавший ее волосы. Легкое движение – и… пряди лунной пыли с теплым медным отливом вдруг освободились. Ветер мгновенно, с радостным дыханьем, набросился на них. Шелковистые пряди ожили, взметнулись, закружились в диком, неистовом хороводе вокруг ее лица и шеи, разметались по плечам и спине серебристо-рыжими вихрями. Варси запрокинула голову чуть назад, закрыла глаза и сделала глубокий, полный вдох, всем существом подставляя лицо набегающему потоку воздуха. На ее губах застыло выражение блаженного изумления, смешанного с тенью страха перед этой необузданной силой. Это был жест абсолютной свободы, незнакомой ей прежде – капитуляция перед стихией, отказ от всякого контроля. «Она распустила волосы…» – пронзила Андрея мысль, заворожив его: «– Дала им волю. Как себе… здесь, сейчас?»

Он подошел, встал чуть сзади и слева, чтобы не заслонять ей необъятную панораму. Она разворачивалась во всем своем величии: широкая, невозмутимая лента Клязьмы, искрящаяся под высоким солнцем тысячами алмазных бликов; бескрайние луга за ней, пестреющие мазками желтых, синих, лиловых летних цветов; темно-зеленые густые островки лесов, лежащие на изумрудном покрывале, как бархатные подушки великана; и на холмах вдалеке – белокаменные стены и сияющие золотом купола самого города, словно вырастающие из древней почвы. По высокому небу плыли кучевые облака, и их огромные тени скользили по лугам и лесам внизу, как флотилии призрачных кораблей, то погружая просторы в прохладную синеву, то снова высвечивая их в золотисто-солнечном сиянии. И через всю эту ширь, мощным, изящным ажурным изгибом, был перекинут красивый мост – современный бетонно-стальной гигант, но удивительно органично вписанный в вечный пейзаж, словно нить, связующая два берега, прошлое бронзового всадника и новое настоящее вокруг города.