Пионовая Фея

Варси молчала долго, кажется, впитывая вид каждой клеточкой. Ветер продолжал свою игру с ее распущенными волосами, обвивая шелковистыми прядями ее шею, лаская щеки. Наконец, ее голос прозвучал так тихо, что был едва слышен над шумом ветра, но Андрей уловил каждое слово. Она смотрела не на город, не на мост, а на саму реку, на ее вечное, неостановимое движение к горизонту.

Варси произнесла ровным голосом, но в его глубине звучала тихая, бездонная печаль, как эхо самой вечности:

– Река… Это же и есть само время, Андрей. Оно текло здесь… тысячи лет. Еще до того, как моя цивилизация научилась дробить его на кванты. И оно потечет… еще тысячи, миллионы лет. Долго после того, как мой атомный след здесь… растворится без остатка.

Она замолчала, ее взгляд упал на собственные руки, сжимавшие холодный металл перил, пальцы слегка побелели от усилия, словно она проверяла их материальность.

– Мы здесь… я здесь… мы лишь мираж на ее берегу. Миг. Вспышка света во тьме. Моя физическая форма… она так эфемерна в этом потоке. Как пар над водой на рассвете… виден секунду – и нет его.

Грусть, тяжелая и холодная, как лед на глубине, повисла между ними, ощутимее речного ветра. Ее глаза, обычно яркие и острые, теперь казались глубокими колодцами, устремленными в непостижимую бездну времени, терявшими фокус на осязаемом мире.

Андрей почувствовал, как эта ледяная печаль, это осознание собственной мимолетности в масштабах вселенной, коснулось его души. Но внутри него вспыхнуло яростное, горячее возражение. Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию до нуля, встал с ней плечом к плечу, так близко, что ощутил легкую дрожь, пробегавшую по ее телу – от ветра или от нахлынувших чувств. Он не сразу посмотрел на реку. Его взгляд был прикован к ней.

Голос Андрея зазвучал не громко, но с необычайной твердостью и теплотой, пробиваясь сквозь вой ветра. Он говорил не в пустоту, а прямо к ней, в самое сердце, в ту бездну, куда она смотрела.

– Мираж? Варси, посмотри на меня.

Она медленно, словно сквозь толщу воды, повернула голову. Ее глаза, влажные не только от ветра, встретились с его.

– Ты сейчас здесь. Ты чувствуешь этот ветер, который рвет твои волосы? Слышишь – вон, чайки кричат над водой? Видишь, как солнце ловит золотом купола Успенского собора? Чувствуешь ледяной холод перил под ладонью? Этот миг – реален. Он – вот он!

Он резко сжал кулак перед собой, будто ловил невидимую, но осязаемую субстанцию настоящего.

– Да, он – всего лишь капля в этой огромной, неостановимой реке времени. Но именно из таких капель, Варси, она и состоит! Каждая – неповторима. Каждая – бесценна. Вечность – это не что-то далекое и холодное, противоположное мгновению. Нет. Вечность – это и есть сумма всех мгновений, всех этих капель. И ты…

Он замолк на мгновение, его голос вдруг стал тише, но обрел невероятную, сокрушительную значимость, глубже проникая в тишину между порывами ветра

– …Ты – моя капля в этой реке. Здесь. Сейчас. И это… это делает всю реку времени для меня… иной.

Слова повисли в воздухе – тяжелые, как гранит постамента, и невесомые, как шелк ее волос.

Почти без воли, движимый порывом, сильнее страха и сомнений, Андрей решительно поднял руку и положил ее ей на плечо. Не властно, не навязчиво, а твердо, тепло, с безмолвной клятвой опоры. Ладонь легла на тонкую ткань, ощущая под ней тепло ее тела, кость плеча и ту самую легкую дрожь. Он не убирал руку. Это было физическое воплощение его слов, немой крик: «Ты здесь. Я здесь. Этот миг – наша реальность. Мы в нем вместе».

Варси замерла под его прикосновением. Шквал мрачных мыслей, тоска перед лицом вечности, казалось, на мгновение стихли, придавленные этой простой, ясной тяжестью его ладони. Она смотрела на него, ее глаза, широко открытые, блестели. В них отражалось высокое небо, сияющая река, и он – весь его, с его непоколебимым взглядом и рукой, согревающей ее плечо. Секунды тянулись, наполненные шумом ветра и биением сердец. Ветер продолжал свой безумный танец в ее волосах, но теперь это не казалось символом мимолетности, а было частью этого живого, дышащего, их мгновения.

Варси повернулась к нему всем корпусом, его рука оставалась на ее плече, создавая незримую связь. Голос ее был тихим, чуть охрипшим от сдержанных чувств, но в нем звучала глубокая, искренняя признательность, чистая и ясная, как вода в реке внизу.

– Андрей… ты… ты умеешь делать мгновения… весомыми. Такими… наполненными до краев. Спасибо.

Больше слов не последовало. В них не было нужды. Она просто смотрела ему в глаза, и в этом взгляде читалось все: и остатки грустной мудрости, и удивление перед его силой, и робкая, рождающаяся надежда, и огромная благодарность за то, что он остановил ее падение в бездонное время, вернул на твердый берег здесь и сейчас.

Молчание. Оно обволакивало их, мощное и насыщенное, как сама панорама, раскинувшаяся у их ног. Они стояли так: плечом к плечу, его рука – якорь на ее плече, ее волосы – серебристо-рыжий вихрь, касающийся его руки. Их взгляды были обращены к реке времени – к Клязьме, несущей свои воды под бегущими тенями облаков. Но теперь они видели не абстрактный символ неумолимости, а плотную, осязаемую ткань своего мгновения. Они чувствовали его кожей – пощипывающий ветер, тепло солнца на щеках, леденящий металл перил, согревающее прикосновение. Они слышали его – пронзительные крики чаек, глухой гул города за спиной, шелест их одежд в порывах. Они дышали им – полной грудью, вбирая запахи воды, лугов и этой новой, хрупкой близости.

И тогда Андрей заметил слабое, едва уловимое мерцание у основания ее шеи. Кулон Варси, загадочный артефакт из иных миров, слабо пульсировал ровным, глубоким синим светом, как спокойная далекая звезда в сумерках. Не тревожным алым, не предостерегающим желтым – умиротворяющим, чистым синим. Как будто сама ее сущность, ее связь с непостижимым, признавала гармонию и непреложную значимость этого земного, человеческого здесь и сейчас.

Они стояли в торжественной тишине, наполненной глубиной возникшей между ними связи. Дистанция – и физическая, и душевная – исчезла. Они были союзниками перед лицом вечности. Но между ними, как глубокая пропасть, все еще лежала река ее судьбы – неизбежность возвращения, законы иной реальности, непостижимые для Андрея. Однако, глядя на мост, его мощную стальную дугу, перекинутую через Клязьму, Андрей вдруг с кристальной ясностью осознал: «Символ!» Этот мост был не просто творением инженеров. Он проявился символом соединения. Берегов. Миров. Времен. Он явил надежду, застывшую в металле и бетоне.

«Надо только найти его», – пронеслось в голове Андрея, его рука чуть сильнее, увереннее сжала ее плечо, и он почувствовал едва заметный ответный наклон ее тела: «Этот мост между ее миром и моим. Между вечностью и мгновением. Найти. И только вместе».

Тишина, висевшая над ними как хрустальный купол, сотканный из шума ветра и мерцания синего кулона на груди Варси, не треснула – она вздохнула. Глубоко, полной грудью, как перед нырянием в бездну. Андрей оторвал взгляд от бескрайней ленты Клязьмы, уходящей в дымку горизонта. Его глаза, секунду назад затуманенные созерцанием вечного потока, внезапно вспыхнули. Не отражением заката – изнутри, от вспыхнувшей, как магниевая лампа, несокрушимой решимости. Он развернулся всем корпусом к Варси, все еще стоявшей лицом к ветру. Ее распущенные волосы, серебристо-рыжие, бились в безумном танце, обрамляя профиль, застывший в направлении реки.

Его голос прозвучал не громче шума ветра, но с такой железной концентрацией воли, что перерубил все звуки мира. В нем не было места сомнению или просьбе – было повеление, выкованное мгновенным, ослепительным озарением.

– Ты знаешь… – Он сделал микроскопическую паузу, будто в последний раз сверяя невидимые шестеренки в голове, – я только что понял. Куда нам надо. Прямо сейчас. Обязательно.

Его глаза, горящие, как раскаленные угли, впились в нее, не оставляя пространства для отступления. Взгляд настойчивый, пронизывающий, требовал немедленного соучастия. Уголки его губ дрогнули, вычертив на мгновение короткую, решительную улыбку, лишенную веселья, но полную абсолютной убежденности.

– Возражения не принимаются. – Он отчеканил слова. – Я уверен, ты оценишь на месте, почему я выбрал именно то место для финала нашего… сегодняшнего путешествия. Поехали. Быстрее.

В его голосе, в резком жесте руки, зовущем к машине, чувствовалось лихорадочное нетерпение, почти одержимость только что родившейся идеей. Как будто он боялся, что хрупкое озарение, этот драгоценный ключ, выскользнет из рук, растворится в речном ветре.

– Свет там нужен особый, а день… день уже почти на исходе.

Последняя фраза прозвучала как финальный, неоспоримый аргумент.

Варси не дернулась, не отпрянула от внезапности. Повернула голову плавно, как будто ожидая этого. И уставилась на него. Не просто взглянула – погрузила в него всю глубину своих огромных, умных серо-голубых глаз. Это был взгляд, способный просеивать атомы, сканирующий не поверхность, а саму суть. Он проникал сквозь броню его решимости, читал искру озарения, пляшущую в зрачках, ощущал вибрацию его лихорадочного нетерпения всем своим существом. На ее лице, обрамленном бушующими прядями, не мелькнуло ни тени сомнения, ни немого вопроса "куда?" или "зачем?". Было лишь глубокое, бездонное понимание. Понимание того, что он знает. Что это не просто каприз, не туристический каприз, а нечто, пульсирующее той же частотой, что и ее собственная тайна. Возможно, касающееся самого моста между мирами, который они искали. И из этого понимания родилось полное, безоговорочное согласие. Без колебаний. Без условий. Она не произнесла ни звука. Просто кивнула. Коротко. Четко. Как солдат, принимающий приказ, в котором не сомневается. Но в ее глазах, устремленных на него, горело гораздо больше, чем просто послушание: «Я с тобой. Куда угодно. Сейчас. Веди». Это был молчаливый обет, скрепленный ветром и мерцанием синего камня у нее на груди. Она уже поворачивалась к машине, ее движение было резким, откликающимся на его нетерпение, волосы взметнулись следом, как знамя перед атакой…

Они почти побежали к машине, подгоняемые невидимым бичом Андреевой решимости. Дверцы хлопнули, мотор взревел – и почти сразу же салон наполнился знакомыми, печально-возвышенными аккордами. Опять Шопен. То ли ноктюрн, то ли этюд – сейчас это не имело значения. Музыка, струящаяся с такой камерной проникновенностью, создавала резкий, почти болезненный контраст с лихорадочной торопливостью, охватившей Андрея. Он резко выжал газ, машина рванула с места, шины чуть взвизгнули на асфальте. Он очень торопился. На выезде из города, где поток машин был еще редок, он лихо лавировал между ними, резко прибавлял скорость на коротких прямых участках шоссе, с глухим рычанием мотора обгонял неторопливые фуры. Его руки, сухожилия напрягшись под кожей, мертвой хваткой сжимали руль, взгляд был прикован к убегающей вперед ленте асфальта. Но мысли явно мчались куда дальше – туда, к цели, к тому месту, что вспыхнуло в его сознании озарением на смотровой площадке. «Успеть. Надо успеть до заката. Чтобы она почувствовала… Чтобы увидела… Чтобы этот миг, этот свет, попал точно в сердце…» – Чувство почти физической гонки со временем сжимало его грудь.

Варси сидела рядом, погруженная в глубокую, почти оцепенелую задумчивость. В отличие от утренней поездки по старым улочкам, она не ловила жадным взглядом мелькающие за окном пейзажи. Ее взгляд был устремлен вперед, сквозь лобовое стекло, но фокусировался не на дороге, а где-то в бесконечной дали перед капотом или, скорее, глубоко внутри нее самой. Ее пальцы, длинные и обычно такие выразительные, бессознательно переплелись на коленях, образуя замкнутый узел. Поток Шопена, печальный и прекрасный, смешивался с монотонным гулом мотора и шумом ветра за стеклами, создавая причудливый, напряженный саундтрек к их молчаливому, стремительному дуэту. Она размышляла. О холодной, неумолимой реке времени, что текла за окнами, о призрачной эфемерности собственного существования в ее вечном потоке. О том весе мгновения, той невероятной, осязаемой реальности здесь и сейчас, которую Андрей так яростно отвоевал для нее у бездны на смотровой площадке. О тепле его ладони на плече – простом, человеческом жесте, который вдруг стал якорем в бушующем море мыслей. И главный вопрос, кружившийся, как вихрь, в ее голове: «Куда? Куда он так яростно, с такой одержимостью ведет ее теперь? Что он там, в глубине своего озарения, понял?» Ощущение, что это касается не просто места, а самой сути ее поиска, ее тайны, висело в воздухе салона, плотнее, чем звуки Шопена.

Машина резко свернула с шоссе. В окне мелькнули могучие белокаменные стены и золотые купола Боголюбского монастыря, но Андрей лишь махнул рукой в их сторону, не отрывая взгляда от узкой дороги: "Потом, если время останется!" Они пронеслись мимо древних камней, свернули направо к крошечному зданию ж/д вокзала Боголюбово. У его скромного фасада Андрей резко ударил по тормозам, заглушил двигатель. Поток Шопена из динамиков оборвался на взлетающей ноте, и внезапно нахлынувшая тишина после гула мотора и музыки показалась почти физической, оглушающей своей полнотой.

– Дальше – только пешком, – объявил Андрей, распахивая дверь и выходя наружу. Он глубоко вдохнул, грудь его расширилась, наполняясь воздухом, уже явно пахнущим сладкой пыльцой, влажной землей и сочной зеленью луговых трав.

– Готовься. Путь неблизкий, но он того стоит. Обещаю.

Их встретила узкая тропинка, теряющаяся в первозданном море луга. Трава стояла густая и довольно высокая, колышась от легкого, но настойчивого ветерка с Нерли. Каждое дуновение пробегало серебристой волной по бескрайнему зеленому океану. И этот океан был усыпан мириадами цветов: белоснежные ромашки с желтыми сердечками сияли, как крошечные солнца; синие колокольчики покачивались на тонких стеблях, будто звеня беззвучно; лиловый мышиный горошек цеплялся нежными усиками за соседей; ярко-желтые лютики и купавки горели, как капли расплавленного золота. Вместе они создавали пестрый, невероятно благоухающий ковер, расстеленный до самого горизонта. Они ступали по тропе, протоптанной тысячами ног паломников и туристов, и трава шуршала о ткань брюк Андрея, о непривычно тонкую и, вероятно, дорогую ткань одежды Варси, словно шепча древние секреты. Солнце, огромное и багряное, уже катилось к краю земли, отбрасывая длинные, уходящие вдаль, тени и купая все вокруг в теплых, золотисто-медовых тонах. Воздух казался густым, напоенным сладкими, пыльными, травяными ароматами, смешанными с запахом нагретой за день земли. Каждый их шаг поднимал легкие облачка пыльцы и стайки мелких мошек, которые танцевали в косых, пронизанных светом лучах заходящего солнца, превращаясь в золотую пыль.

Варси шла молча, но ее голова была высоко поднята, подбородок слегка приподнят. Она не просто смотрела – она впитывала простор всем существом, каждой клеточкой. Ее взгляд, широко открытый и невероятно ясный, скользил по бескрайнему морю травы, уходящему к темной ленте леса на самом краю света, по высокому небу, где редкие облака горели розовым и персиковым, по одиноким вязам-великанам, стоящим могучими стражами посреди поля, у озер и реки, как древние хранители этой свободы. Ее грудь высоко поднималась, дышала глубоко, жадно, будто пыталась вобрать в себя весь этот воздух, всю эту ширь…

Варси неожиданно тихо, но отчетливо в вечерней тишине луга произнесла голосом, полным глубокого, искреннего восхищения, как будто перед ней открылась неведомая доселе истина.

– Пространство… Оно здесь… дышит, – прошептала она, и ее слова казались продолжением ее глубоких вдохов. – Настоящей, ничем не скованной свободой. Совсем не как в городе. Там оно разделено стенами, сжато улицами, ограничено горизонтом крыш. Здесь… оно просто есть. Бесконечное. Живое. Оно не давит – оно окрыляет.

Она наклонилась, остановившись, и медленно протянула руку, ее пальцы с нежной осторожностью коснулись верхушек колышущихся трав. Шелест листвы под ее прикосновением был едва слышен, но выражение ее лица говорило о том, что она ощутила нечто большее.

– Воздух… Он не просто чистый. Он пьянящий. Он наполняет не только легкие… Он наполняет душу. Как будто тяжесть… та самая тяжесть вечности… на миг поднялась.

Она закрыла глаза, вновь глубоко вдохнула, и легкая, почти неуловимая улыбка тронула ее губы – улыбка чистого, безмятежного открытия, чувства, что душа, наконец, расправила крылья в этом бескрайнем золотом просторе…

Тропинка сделала последний изгиб, огибая заросшую ивой старицу, и она открылась им. Неожиданно. Неумолимо. Как видение. Белокаменная церковь Покрова-на-Нерли. Совершенная, кристально-чистая в своей простоте, она выросла посреди бескрайнего заливного луга на рукотворном холме-пьедестале у самой зеркальной глади воды. Ее стройный, устремленный ввысь силуэт, увенчанный единственным изящным золотым куполом, парил над морем трав и зыбко отражался в тихой старице Нерли. Казалось, ее не возвели руки человеческие, а явили миру – настолько непостижимо органично она сливалась с пейзажем, была его душой, его венцом, его немой молитвой, высеченной в камне.

Тишина обрушилась на них не как отсутствие звука, а как живая, дышащая субстанция, насыщенная святостью и тяжестью веков. Только ветер шелестел в осоках у воды да изредка доносился пронзительный крик птицы – цапли, замершей на длинных ногах у кромки тростника, или утки, вспорхнувшей с водной глади. Эта тишина не давила – она звенела в ушах тонким, высоким звуком, создавая ощущение вакуума, наполненного незримой, пульсирующей силой.

Энергетика места явилась не призрачным ощущением, а физической реальностью. Когда они подошли ближе, к самому подножию холма, Андрей ощутил, как по спине пробежали ледяные мурашки, хотя вечер был теплым. Воздух стал гуще, прозрачнее, им хотелось дышать глубже, полной грудью, вбирая эту чистоту. Появилось странное чувство легкого давления на барабанные перепонки, тот самый эффект заложенности ушей перед грозой, словно само место настраивало их внутренний камертон на свою древнюю, непостижимую частоту.

Варси замерла как изваяние в двадцати метрах от церкви. Ее дыхание резко оборвалось, грудь замерла на вдохе. Глаза расширились до предела, в них отразилось ослепительно белое каменное чудо, но взгляд ее был устремлен не на резные аркатуры и узкие окна, а сквозь них, в самую сердцевину пространства, в его ткань. Ее рука сама потянулась к груди, где под тонкой тканью кулон вспыхнул ярче, отбрасывая голубоватые блики на подбородок.

Голос ее, тихий, но пронзительно ясный в звенящей тишине, заставил Андрея вздрогнуть. В нем дрожали потрясение, почти мистический ужас и восторг открытия.

– Андрей…

Она повернулась к нему медленно, словно сквозь толщу воды. Лицо ее было бледным, как церковный камень, глаза огромными, бездонными.

– Здесь… Здесь тонко. Очень тонко. Как… мембрана.

Она сделала робкий шаг вперед, ступая осторожно, как по стеклу, боясь прорвать невидимую пленку.

– Миры… они не просто рядом. Они соприкасаются здесь . Чувствуешь эту… вибрацию?

Она подняла руку, пальцы ее слегка дрожали, вытянутые вперед, словно ощупывая невидимые токи, струящиеся от древних стен.

– Энергия… Древняя. Чистейшая. Как родник, бьющий из самой глубины времени, из сердца земли.

Она закрыла глаза, глубоко втягивая воздух, полной грудью. Воздух вокруг них сгустился, наполнившись едва слышным, но ощутимым звоном, низкой вибрацией, пронизывающей кости. Кулон на ее груди светился ровным, немигающим, интенсивным бело-синим светом, словно стабилизированный маяк, нашедший свою точку опоры в этом мощном поле.

Андрей стоял рядом, наблюдая за ее преображением, чувствуя ту же энергию – смутную, но мощную волну, поднимающуюся от земли, – но на своем, человеческом уровне. Сердце его билось гулко и часто где-то в горле – он угадал, привел ее туда, куда интуиция велела.

Он ответил шепотом, звучавшим громко в звенящей тишине, боясь разрушить хрупкую гармонию.

– Место силы. Так говорят. Веками сюда приходили. Молились. Плакали. Радовались. Князей хоронили и простых людей. Победы праздновали и поражения оплакивали. Вся боль, вся радость, вся вера и отчаяние… столетиями напитывали эти камни.

Он протянул руку, коснулся ладонью прохладного, шероховатого белого камня цоколя. Камень словно ответил слабым теплом.

Варси открыла глаза. Взгляд ее – острый, пронизывающий, аналитический, но глубоко в его глубине, как первый луч солнца в колодце, вдруг загорелся огонек настоящей, живой надежды.

– Не просто напитала, Андрей…

Она сделала шаг ближе к стене, не касаясь ее, лишь скользя взглядом по швам кладки, словно считывая невидимые знаки.

– Она сфокусирована здесь. Сконцентрирована до предела. Как луч света, собранный мощной линзой. Линзой пространства… времени…

Она резко повернулась к нему, глаза сверкнули смелой, почти безумной догадкой.

– Возможно… здесь мог бы быть… портал, мост? Теоретически… Если найти точку соприкосновения частот… Если настроить резонанс правильно…

Кулон на ее груди пульсировал ровным сиянием, словно вторя ритму ее ускоренных мыслей, впервые уловивших практическую нить в мистическом клубке.

Они стояли молча, впитывая величие церкви, каждый погруженный в свои ощущения и открытия. Двери были закрыты, служебный день давно закончился, но ощущение незримого, благоговейного присутствия витало в воздухе плотнее вечернего тумана. Закатное солнце, огромное и багряное, заливало белый камень теплым, почти жидким золотом, трава у подножия холма светилась изумрудом. Андрей нашел укромное место на пологом склоне, обращенном к церкви и к уходящей в сторону леса ленте реки. Густая трава, еще хранившая тепло прошедшего дня, стала их пристанищем. Они присели. Тишина обволакивала, как плотный бархат, энергия места вибрировала в воздухе, смешиваясь с пением цикад и шепотом вечернего ветра в камышах.

И случилось это. Совершенно спонтанно. Естественно, как дыхание. Без предумышления, без тени сомнения. Варси, сидевшая чуть позади и сбоку от Андрея, просто слегка наклонилась. Ее голова, тяжелая от мыслей и переживаний, положилась ему на плечо. Легко, как падает уставшая птица. Серебристо-рыжие пряди, пахнущие ветром, луговой пыльцой и чем-то неуловимо своим, чуть холодным и металлическим, коснулись его щеки.

Андрей замер. Весь мир сжался до крошечной точки – до тепла ее виска, прижатого к его плечу. Кровь гудела в висках, сердце колотилось, как пойманная птица, где-то под самой гортанью. Он боялся дышать, боялся малейшим движением спугнуть это хрупкое, немыслимое доверие, это слияние душ в ауре древних камней. Потом, очень осторожно, с бесконечной нежностью, словно прикасаясь к хрупчайшему хрусталю, он поднял руку. Его ладонь, широкая и теплая, легла ей на плечо, а затем обняла за плечи, притягивая чуть ближе. Пальцы его легли на тонкую ткань ее рукава, ощущая тепло ее руки, ее кость. Тепло, реальность, немыслимая близость. Все границы – гида и гостьи, земного и иного, мужчины и женщины из разных миров – растворились без следа в этом прикосновении, в тишине луга, в огненном отражении купола на глади старицы.

Варси не шевелилась, лишь сильнее прижалась к нему, найдя точку опоры. Ее голос, теплый шепот, дыхание у самой его шеи, был наполнен тоской по невозможному и безмерной благодарностью за этот миг.

– Этот миг… Он вечен? Или он тоже… растворится, как пар над рекой?

Андрей наклонил голову, его губы коснулись ее волос – легкое, почти невесомое прикосновение, несущее в себе всю нежность мира и немое обещание быть опорой. Ответил так же тихо, но с несокрушимой твердостью, вкладывая в каждое слово всю силу своей веры.

– Пока мы его помним – да, Варси! Да. Пока мы его чувствуем…

Они молчали. Слушали. Слушали биение своих сердец, стук которых слился в единый, мощный ритм, заглушающий шелест травы. Слушали древний зов камней – тихий, непрерывный гул веков, поднимающийся из-под земли, из самой сердцевины холма. Чувствовали тепло друг друга, разливающееся по жилам, и первую прохладу наступающего вечера, щекочущую открытые участки кожи. Это была вершина. Пик абсолютного доверия, немыслимой близости, глубочайшего понимания без слов. Грань между мирами перестала существовать – здесь, в этом золотом закатном свете, под белым взглядом церкви, существовали только они.

Но реальность, как длинная тень от церковных стен, медленно ползущая по лугу, напоминала о себе. Она – «гостья». Ее тело здесь, на теплой траве, под его рукой, но ее суть, ее корни, ее неразрывная связь – в другом времени, в другом пространстве. Кулон на ее груди, все так же светившийся ровным, стабильным бело-синим светом, был одновременно и символом найденной надежды, и немым укором, напоминанием о хрупкости этого сотканного из тишины и доверия чуда. О временности пути, на котором они встретились.