Андрей вытащил из его рук винтовку, держа под локоть, отвел к углу дома, тут припер ладонью к стене и спросил:
– Что, черт возьми, происходит?
Лейтенант не ответил, на скулах у него ходили желваки.
– Хорошо, – кивнул Андрей. – Задержанного пересадить ко мне, без шума. – Не дожидаясь ответа, он выпустил винтовку, заставив лейтенанта ловить ее, и вернулся в свою машину.
Передохнув, лейтенант подошел к полицейскому фургону, открыл дверь и что-то сказал внутрь. В проеме показалась усатая физиономия с сержантским погоном под ухом. Затем из фургона вытолкнули спекулянта. Он был уже в наручниках и с подбитым глазом. Лейтенант подвел его к машине Андрея.
– Вперед. – Андрей указал на место рядом с водителем.
Из носа у спекулянта вдруг пошла кровь. Правая нога, которую он приподнял на носок, крупно и безобразно дрожала. Лейтенант усадил его в кресло, водитель протянул салфетку. Собравшись закрыть дверь, Андрей едва не ударил свою недавнюю знакомую, сердитую девочку – та заглядывала из-за его плеча в переднюю половину салона, где сидел спекулянт. Как будто зная, что ее не остановят, она легко шагнула внутрь – при этом оперлась на колено Андрея, и он несколько сдвинулся, – протиснулась к спекулянту, встала между его коленей и внимательно присмотрелась к нему. Увидев на лице брата кровь, она прижалась к его груди и горько, стараясь не открывать рта, заплакала.
Чувствуя, что ему становится тяжело дышать, Андрей вышел из машины. В своей руке он увидел трубку телефона, поднес ее к уху и сжал так сильно, что послышался хруст. Подъехал джип с гвардейцем свободной смены.
– Опресноков, 13, – сказал Андрей своему водителю и кивнул на спекулянта с сестрой. – Ждите меня. Отвечаешь за них головой.
Водитель пожал плечами.
– А вы?
– А я… за телевизором. Тут рядом.
Андрей сел со свободным гвардейцем в джип, попросил обождать, пока машина со спекулянтом развернется в тупичке, объедет их, и сказал двигаться следом.
Они возвращались прежней дорогой, плутая по улочкам старого города. Андрей поглядывал за машиной, ехавшей недалеко впереди. Близкие, но поднятые чересчур высоко вывески магазинов можно было прочесть, лишь прильнув к стеклу, нужной среди них не попадалось, и вскоре он забыл про телевизор, попросту разглядывал дома. Старый город он любил, но плохо знал. Однажды в детстве он заблудился здесь и добрых полдня гулял как ни в чем не бывало – приветливые старухи угощали его конфетами, огромные ручные собаки степенно обнюхивали, а одна мадам, спутав с собственным сыном, сказала идти домой. С тех пор он воспринимал эти улочки как аттракцион, луна-парк, в котором взяли, да и поселились смешные люди. Отвернувшись от окна, Андрей снова взглянул на машину впереди и увидел, как с крыши ее сорвались и отлетели три белых облачка. Он приподнялся, чтобы лучше видеть их, однако облачка улетучились, после чего машина резко взяла вправо и со звуком, похожим на удар тяжелого молота по железной кровле, врезалась в стоявший на обочине молоковоз.
Андрей выскочил из автомобиля на ходу и едва не выронил пистолет. Улица, до сих пор освещенная солнцем, погрузилась в сырую тень облака, и это было так неожиданно, что Андрей вскинул оружие. Поравнявшись с машиной, он не стал сбавлять шаг, а только махнул на нее пистолетом подскочившему гвардейцу. В лобовом стекле зияли пулевые зрачки с тончайшей снежистой каймой. Сквозь шум в ушах, сквозь стук нелепых, бившихся, как в погремушке, мыслей об игрушечном городе он ни на миг не забывал о своей главной цели; ее он разглядел, едва выскочив из машины, и теперь она приближалась заодно с игрушечным домом в конце улицы, там, где в черепичном скосе мансарды он заметил захлопнувшееся окно.
В подъезде пахло свежим печеньем. Лестничная клетка была увешана литографиями. На мансарду вела узкая, зигзагом, лестница с шаткими перилами. Площадку перед приоткрытой дверью густо покрывала пыль, в которой темнел свежий след ботинка. С порога Андрей подался в сторону, убираясь из освещенного проема и не давая стрелку, если тот ждал его, времени для прицельного выстрела. Но мансарда оказалась пуста. Андрей посмотрел в окно. Улица была как на ладони. Из-за цистерны молоковоза выглядывала полоса багажника разбившейся машины. Почуяв запах пороха, Андрей наклонился к фанерной обрешетке радиатора и увидел, что та уже была основательно расшатана, держалась на честном слове. Она поддалась с одного рывка, и стоило лишь гадать, почему ее не оторвали прежде, когда это зачем-то понадобилось. Из-под батареи Андрей вымел стреляную винтовочную гильзу. Он не стал трогать ее, а открыл окно, чтобы звать гвардейца, как увидел внизу, под самыми окнами, человека в дождевике, с саквояжем в руке. Припадая на ногу, тот спешно шел прочь и от дома, и от молоковоза. Ни секунды Андрей не сомневался, что это и есть снайпер, хотя поразился быстроте, с какой тот успел выстрелить и сбежать. Андрей бросился обратно в подъезд, но с полдороги повернул в соседний, через вторую дверь, какой подлец, скорей всего, и воспользовался.
Оказавшись на улице, Андрей было решил, что упустил снайпера. В ложбинках между камнями мостовой текло молоко. Тень облака еще клеилась к улице, но шпиль часовни в паре кварталов западнее уже сиял на солнце. Человек в дождевике шел, прихрамывая в самом конце проулка, в виду глухой стены дома, и вот-вот мог повернуть за угол. Андрей снял пистолет с предохранителя и прицелился. Время будто остановилось для него, он словно ждал приказа, чтобы выстрелить. Но так, думая бог знает о чем, он понял и разглядел, что имеет перед собой старика – подлец, не будь в летах, был бы уже далеко отсюда, затеряться в старом городе ничего не стоило. Не соображая, что делает, Андрей перевел прицел с фигуры на саквояж. Три раза и, как показалось ему, совсем беззвучно пистолет подпрыгнул в руке. Поначалу это не возымело никакого действия, лишь на стене появились облачка красной взвеси. Но затем саквояж упал на мостовую, створки его разошлись. Старик, отпрянув, встряхнул ушибленной кистью. Андрей попробовал разглядеть, что было в сумке. Какое-то серое, отливающее металлическим бликом лицо, пригрезилось ему. Старик тоже как будто что-то увидел. Он ахнул, заслонился скрещенными руками, и в тот же миг его не стало. Вместо дождевика возникли шар огня и черная звезда дыма. Улица – Андрей подумал, что взрыв саквояжа дал толчок свету, – окрасилась ярким солнцем, и это было последнее, что он запомнил на ней: огромным кулаком его стукнули по лицу и груди, он почувствовал, что ударился затылком, что небо не над ним, а перед ним, что он лежит на спине и огненный шар солнца летит на него.
Глава V
Свод
Полдень был ветреным, облака неслись в холодной синеве.
Чтобы согреться, Диана взялась подмести садовую аллейку. На асфальте среди луж сохли отпечатки рифленых подошв, она машинально затирала их и, лишь пройдя до калитки, догадалась, что это следы ног священников. Тут же, под почтовым ящиком, валялись пустой киот, обрывок золоченой цепи и клок рыжей шерсти. Улица была безлюдна. В дальнем конце, запечатанным глухой стеной и рекламным щитом с антилопой в прыжке, стояло марево, как от выхлопной трубы.
Хирург уже с час как, запершись, копался в детских покоях. Диана вспоминала об этом с замиранием сердца, прикусывала губу и торопилась думать о чем-нибудь другом. В конце концов у нее заболела голова, она оставила метлу, спустилась в душевые и встала под душ. В аптечном шкафу был аспирин, она разжевала таблетку и, перемогая кислую горечь, подставляла лицо колючему облаку воды, пока не обмерла: сквозь окошко в кафельной стене, разделявшей ряды кабинок, которого тут никогда не было и быть не могло, виднелась огромная, терявшаяся в дымах сумеречной долины крепость. Диана в испуге лягнула пяткой окошко, но попала по стене – потому что никакого окошка на самом деле не было, – кафель расселся трещиной, и ей стало очень больно. Она пошла в предбанник, надела халат, села на детской скамейке и с закрытыми глазами считала удары сердца.
Раздался стук, Хирург заглянул в дверь и сказал:
– У нас опять гости.
– Зачем вы это делаете? – спросила она.
Хирург раскрыл дверь.
– Что?
Диана кивнула на вход в душевые.
– Если я схожу с ума… то зачем…
– Диана… – Сев на корточки, он постучал ее по колену. – …милая, вспомните – если, конечно, вы на самом деле не сходите с ума – со вчерашнего я пытаюсь избавиться от вас.
– Все это… какая-то чушь… так нельзя, – говорила она. – Меня тычут в это, как кутенка. Зачем?
Хирург встал.
– Чушь – это как раз то, как вы это объясняете. А не тыкаться в это… Не знаю. Как можно видеть то, чего нет?
– То есть?
– Вы идете кушать?
Диана утерла нос.
– Иду.
Он протянул ей руку:
– Прошу…
* * *
Посреди вестибюля стоял тяжеленный буковый стол, невесть как перекочевавший сюда из директорского кабинета. Среди пустых окон он выглядел не таким массивным, к тому же с него исчезли бронзовые часы, лампа и прибор для письма, зеленое сукно покрылось газетами, а на газетах расположились полуфабрикаты из кухонных припасов: консервированная курятина, овсяная каша, галеты, апельсиновый сок.
– Завтрак туриста, – сказала Диана; на миг она замешкалась перед высоким, стоявшим не с хозяйской стороны и похожим на трон директорским креслом, на которое ей кивнул Хирург, но села и пощупала высокие подлокотники. – Мы объедаем бедных детей.
Хирург сел против нее, на место директора. Диана положила каши ему и себе и уже открыла рот, чтобы сказать то, что говорила в таких случаях по нескольку раз на дню: «Вымыли ручки?» – но закашлялась и зачерпнула тяжелой, как глина, каши.
– Забыла, – сказал Хирург.
– Что?
– Про гостей.
– Про кого?
Он кивнул на открытую дверь парадного входа.
Диана поглядела в пустой проем двери.
– Вы голодны и невнимательны, – сказал Хирург.